Из архива Александра Ивановича Орлова: 
октябрь-ноябрь 1969 г., газетная публикация очерка С.С. Смирнова

Сергей Сергеевич Смирнов

В редакцию «Новгородской правды» обратился нормировщик филиала научно-исследовательского института радиокомпонентов в Новгороде Е. Каляжкин с просьбой рассказать подробнее о Н. Орлове — герое будущего документального фильма «Комендант Долины Смерти», съемки которого велись иа местах боев Второй ударной армии в районе Мясного Бора. Сегодня редакция начинает печатать отрывки из очерка известного писателя, лауреата Ленинской премии С. С. Смирнова, автора сценария фильма, присланные специально для «Новгородской правды».

ПАРНЮ   было   восемнадцать   лет.  И звали  парня так,  как, наверное, зовут на русской  земле не десятки, а даже сотни тысяч людей.   Звали   Орловым…  Николаем...   Ивановичем.

Отец, всю жизнь проработавший на железной дороге, провел войну на прифронтовых магистралях и сразу вернулся в родные места — дорожным мастером по ремонту пути на станцию Мясной Бор. Мать с Николаем, его двумя братьями и сестрой уехала из Новгорода, когда подходили немцы, и прожила военные годы в эвакуации, в Кировской области. Но Николай в пятнадцать лет уехал от нее в Куйбышев, поступил там на завод и стал слесарем. После войны он списался с отцом и в 1946 году летом приехал туда же, в Мясной Бор. Взяли его рабочим в путевую  бригаду.

Маленькая станция прилепилась к железнодорожной насыпи, прорезающей густые новгородские леса и гиблые болота. Лежит она не на той, главной Октябрьской магистрали, которая соединяет Москву и Ленинград и которую, говорят, царь Николай Первый самолично провел на карте по линейке — прямой, как стрела. Мясной Бор — в стороне от этого первого русского железнодорожного большака, он лежит на линии, связывающей Новгород с Чудовом.

К востоку от Мясного Бора совсем близко проходит шоссе Москва — Ленинград; дальше за полями совхоза -«Красный ударник», течет из Ильменя широкий полноводный Волхов, а еще дальше, где-то за лесами и полями, пролегает линия Октябрьской железной дороги. Те места от войны пострадали сравнительно меньше — немцы там недолго побыли, или вообще туда не дошли. Зато к западу от станции, где почти сразу у насыпи начинается лес, фронт стоял в километре — двух и стоял долго, так что этой местности досталась тяжелая доля. Хотя уже поднимается новая лесная поросль, тянутся вверх молодые кусты, с полотна видно, как там, дальше, торчат расщепленные высокие пни,  лежат, словно сваленные буреломом, огромные сосны и ели с желтой полуопавшей хвоей, срубленные, нзуродованные, искромсанные немецкими снарядами.

Там, за подступающими к насыпи кустами, за военными буреломами, за дальним темным гребешком поредевшего леса лежит место, которое с сорок второго года получило зловещее и таинственное название — Долина Смерти. Говорят, многие тысячи людей погибли там в страшных тяжелых боях.

Тогда, зимой сорок второго, когда в этих местах началось наше наступление, Николай был еще с матерью в Кировской области — работал в колхозе. Появились в сводках Советского информбюро знакомые по детству названия новгородских станций н деревень, освобожденных нашими войсками — Красный Ударник, Мясной Бор и другие. Казалось, вот-вот освободят и Новгород, и можно будет вернуться домой, в родные места.

Но потом как-то все сошло на нет — постепенно исчезло из сводок новгородское направление— видно, неудачей кончились наши попытки наступать там. И уже гораздо позже, в конце лета или осенью, было напечатано в газетах опровержение Совинформбюро. В нем говорилось, что немецкое командование сообщило, будто около станции Мясной Бор были окружены и полностью разбиты или взяты в плен войска нашей 2-й Ударной армии. Совинформбюро опровергало немецкие цифры наших потерь. Но, хотя все знали, что немцы в своих сводках врут предостаточно,  все же сквозь строки  опровержения угадывались какие-то тяжелые, трагические для нас события в районе Мясного Бора.

Толком понять, что же именно здесь произошло, Николай не мог даже и теперь, когда он сам жил на станции Мясной Бор. Никто из местных своими глазами этого не видел. Вернее, не было тут местных - война все разорила и прогнала людей. Сейчас старожилами в .Мясном Бору считались тетя Маша Панкратьева, которая приехала сюда уже в конце войны, да дорожный мастер шоссе   Павел Васильевич Котов, фронтовик, демобилизовавшийся из армии. Павел Васильевич об этих событиях стороной слышал, будучи на фронте. Он, когда заходила речь о Долине Смерти, хмуро говорил:  "Предатели там лежат.  Власовцы". И рассказывал, что командовал тут 2-й Ударной армией генерал-лейтенант Андрей Власов, изменник Родины, который завел свои войска в окружение, в эту самую Долину Смерти, и сам перекинулся к фашистам. Потом Власов служил Гитлеру, искал по лагерям предателей из числа наших пленных и формировал из них военные части, сражавшиеся вместе с немцами против Армии. Власова в конце войиы наши поймали, судили и повесили — изменник получил по заслугам, а слово «власовцы» для всех фронтовиков осталось проклятым — свой предатель всегда ненавистнее прямого врага.

А тетя Маша спорила с Павлом Васильевичем, что там, в Долине Смерти, вовсе не предатели лежат, а честные воины. Ей люди из дальних деревень, немногиё пережившие эти события, рассказывали, что наши части дрались в окружении яростно н долго, и немало прорвалось сквозь немецкое кольцо. Они выходили грязные, оборванные, заросшие бородами и все худые, как скелеты, но с оружием в руках, несломленные духом. Какие же это предатели?

Но узнать правду не у кого. В газетах о второй Ударной ничего не пишут, словно забыли о ней, а самих участников тех событий Николаю пока что встречать не  доводилось. Вот бы пойти туда, в Долину Смерти, и посмотреть своими глазами на следы этих давних боев — ведь, наверно, немало чего там осталось.
Да, пойди, когда земля в этих лесах начинена минами, как, бывало, новгородские булочники начиняли изюмом вкусный ситный хлеб, который он с братьями едал до войны. Даже тут, на полотне железной дороги и около него, мины попадаются на каждом шагу. Вот уже больше месяца на станции и на перегоне работает саперная часть, — разминирует полотно и прилегающие к нему участки на 50 метров от оси пути в обе стороны, чтобы обеспечить безопасность движения по железной дороге. Весь день ходят они со своими миноискателями и щупами, проверяя каждый квадратный метр земли, и чуть не на каждом метре находят мины — и наши, и немецкие, самых разных систем и марок, и противопехотные, и противотанковые, и просто убивающие человека взрывом или осколками, и хитроумные — прыгающие с тройным детонатором — типа «S» или «эски», как их на русский лад называли саперы. Наступишь на такую мину или заденешь за проволоку, соединенную с ней, и раздается сначала сравнительно небольшой взрыв, сам по себе еще не страшный. Но от этого взрыва из корпуса мины взлетает вертикально вверх гильза. Она «подпрыгивает» на высоту больше метра и там, примерно на уровне груди человека разрывается. А в гильзе — 360 шариков от подшипников — заводской брак, который нельзя использовать по прямому назначению. Шарики с силой разлетаются вокруг, калеча и убивая всех, кто оказался поблизости. Весьма хитрая и опасная штука!

Николай очень интересовался минами и не только рассматривал, но даже сам разбирал их, и уже различал все типы и знал конструкцию каждой. Когда выдавалось свободное время, он ходил с солдатами на поиски и, хотя минеры прогоняли его, с мрачной гордостью твердя, что сапер ошибается один раз в жизни, он издали внимательно следил, как осторожно и ловко действуют их руки, обезвреживая очередную мину, - будто удаляют ядовитый зуб у смертоносной гадюки. Он бы и сам попробовал разряжать, да разве саперы позволят!

 Если уж тут, у железной дороги, где фронт прокатился почти сходу,- снимают столько мин, то что же делается в Долине Смерти — там, говорят, бои продолжались полгода.. И когда в 1941 году под ударами Советской Армии зашатался  и прокатился на запад весь северный участок фронта, и немцы вынуждены были уйти из этих мест, наши наступающие части все равно не шли через Долину Смерти, а миновали ее, обойдя стороной. Там, наверное, не то что на месяцы, а на долгие годы работы саперам, чтобы очистить те леса от смерти, притаившейся чуть ли не под каждым кустом.

Когда тебе девятнадцать лет и ты здоровый, крепкий и не трусливый парень, обязательно хочется совершить что-нибудь необыкновенное, рискованное. Тебя манят дальние страны, бурные моря, неизведанные опасности. Ты взахлеб читаешь книги о путешествиях и приключениях, хотя бы мысленно, в воображении прорывая обычный будничный круг своей жизни. Тебя зовут к себе окрестные поля и луга, глухие лесные чащи. А если ты к тому же живешь на маленькой, разоренной войной станции, где стоит один барак для рабочих да дощатая сторожка, а вокруг на десятки километров тянутся густые леса, на которых как бы висит не видная для глаза надпись «Вход воспрещен» с черепом и двумя перекрещенными костями. — тогда твое неудовлетворенное стремление к странствиям и приключениям становится еще сильнее и неудержимее. Да если, вдобавок, в этих заколдованных войной лесах лежит нечто загадочное, таинственное, никем не виденное, -  мысль о том, чтобы проникнуть туда, вопреки всем препятствиям, чтобы хоть одним глазком поглядеть на тайну, становится заветным желанием и  тревожит тебя.

Была все-таки в лесу одна тропка, по которой  ходили люди. Не туда, в Долину Смерти, а левее, к бывшей деревне Земтицы, километра четыре от Мясного Бора. От всей деревни там остался только один обгорелый венец сруба - видно, недостроенный дом стоял. Остальное исчезло, заросло травой и кустами.
Однажды кто-то рискнул пойти по этой тропе, и, оказалось, что мин на ней нет, — правда, в стороне, -  по лесу их много раскидано. Потом и другие стали ходить — по ягоды. Лето было  сухое, жаркое, разных ягод — масса. Даже в сторону не надо отходить — у самой тропки наберешь полные лукошки. А ягода в  эти трудные послевоенные годы — как хлеб: можно отвезти в Ленинград, продать и подкупить себе чего надо. И Николай как-то тоже собрался пойти по земтицкой дороге.

Как он сбился с дороги — сам не поймет. Была там еще тропка, незаметно ответвлявшаяся вправо и выводившая прямо на запретный поселок, что тянулся в Долину Смерти. Видно, собирая ягоды да поглядывая — нет ли поблизости мин, не заметил, как свернул на правую тропку и по ней вышел на заросший травой проселок.

Первое, что он увидел, была лиса. Небольшая, грязновато-рыжая, со злыми и трусливыми глазами. Она стояла на болоте, среди заросших травой кочек, и что-то смутно желтело перед ней. Заметив Николая, она неохотно повернулась и исчезла в  кустах.

Там в траве лежал полусгнивший труп человека в сапогах и в офицерской шерстяной гимнастерке, на петлицах которой, как новые, блестели эмалью три «кубаря» — старший лейтенант. Болото сохраняет мертвых — видно, тогда, в сорок втором, трясина засосала убитого командира, а теперь, спустя четыре года, когда выдалось засушливое, без дождей лето, болото высохло и вытолкнуло труп наверх.

Стало жутко, и Николай невольно испуганно повел глазами по сторонам. Только тогда он понял, что сбился с пути и вышел на проселок, ведущий в Долину Смерти.

Преодолевая противную мелкую дрожь, старательно ступая в свой прежний след, он вернулся на дорогу и остановился в раздумье. Что делать? Куда идти? Благоразумие твердило: иди назад, на земтицкую тропу и собирай ягоды. Но, все громче раздавался другой голос — голос его давней мечты: иди вперед, ведь там, всего в километре — двух начнется Долина Смерти, о которой ты столько думал, и ты первый увидишь своими глазами то, чего не видел никто другой. А мины? Что ж мины — прошел же ты сейчас, сам того не заметив, по тропке, выводящей на этот проселок. Не подорвался же. Вон они — мины — чернеют в стороне от дороги в траве, они лежат большей частью так, что их видно. Ставили - то их, главным образом, зимой и ранней весной, зарывая в снег, а когда снег растаял, они оказались на поверхности земли. Правда, могут оказаться и летние мины, зарытые в землю — бои здесь шли до августа, и потом фронт стоял. Но рискнуть все-таки можно. Вот на сухой земле еще  виден след танковой   гусеницы — так глубоко вдавлен в этот, тогда мягкий, грунт, что за четыре года дожди не смыли его. Раз танк прошел, значит не должно быть мин. Можно идти прямо по следу. И он пошел вперед. Никогда не забудет он тот свой первый поход.

Ступая по следу танковой гусеницы и тщательно проглядывая дорогу впереди, он шел, пока путь ему не преградила канава. Полузасыпанная, она тянулась в обе стороны от дороги, исчезая в кустах, и кое-где к ней примыкали такие же полузасыпанные круглые ямки. Он понял, что эта канава была траншеей нашего переднего края обороны, а ямки — стрелковыми ячейками. Значит, он уже вошел в Долину Смерти. Там, где дорога подходила к траншее, он увидел блиндаж с посеревшей от времени дощатой дверью. Дверь легко открылась, визгливо скрипнув на ржавых петлях. Он заглянул, а потом и зашел внутрь. В блиндаже были штабелем сложены ящики — один с противотанковыми гранатами, другие—с винтовочными патронами, смазанными и блестевшими, как новенькие; У стены около двери была прилажена скамеечка — он посидел на ней, покурил, раздумывая: что делать дальше. Ведь за обороной всегда ставят минные поля. Пошел по следам танковых гусениц.

За поворотом дороги он почти наткнулся на взорванный немецкий танк — его наклоненная к земле пушка пряталась в зелени выросших здесь кустов, словно эта ржавая машина стояла в засаде. Сорванная взрывом гусеница валялась рядом —видно, танк напоролся на нашу мину. В стороне за кустами он увидел наши «тридцатьчетверки», поодаль — немецкую противотанковую пушку, а за ней — неуклюже накренившийся на бок, потерявший колесо грузовик «ЗИС», в кузове которого были сложены длинные снарядные ящики. И тут же разглядел в траве и меж кустами серые пятна шинельного сукна - это лежали убитые. Их было много, очень много.