Предприниматель Сергей Гутцайт считает себя мастером тратить деньги. Самый эффективный из его затратных проектов - школа по воспитанию новой российской элиты...

«Вот столовая. Это абсолютно неэффективная благотворительность, выброшенные деньги. Это даже вредно», — последнюю фразу мой энергичный, в меру упитанный собеседник произносит почти шепотом. То ли эта мысль самому ему кажется слишком смелой, то ли он опасается разрушить свой положительный образ в глазах окружающих.

Столовая для бедных — одно из благотворительных начинаний Сергея Эдидовича Гутцайта, ресторатора из Павловска под Петербургом. Правда, он не любит, когда его деятельность называют этим словом — «благотворительность»: сегодня оно часто связано, мягко говоря, с нерациональным использованием средств. А у Гутцайта — наоборот. Расходуя свои кровные, он не просто до рубля все учитывает, но еще и ранжирует вложения исходя из общественной пользы.

В шкале полезности бесплатная кормежка, организованная им неподалеку от собственного ресторана «Подворье», занимает самую нижнюю позицию. «Это развращает людей», — объясняет Сергей Эдидович. К тому же затея эта стала угрожать и общественному порядку: толпы бомжей съезжались в Павловск отовсюду, в том числе из Питера, устраивали ночные вахты, между конкурирующими группировками возникали потасовки. Чтобы выбить почву из-под ног этой вшивой мафии, пришлось отменить ежедневные обеды, и теперь столовая открыта лишь два раза в неделю.

«Музыкальный салон, бесплатная музыка, — продолжает свою классификацию предприниматель, — это уже менее вредно. Но эффект от этого… Ну ладно, пусть слушают, это хорошо». Сергей Эдидович вслух подсчитывает, что еженедельные концерты камерной классической музыки в отреставрированном на его деньги Круглом зале, расположенном в Павловском парке, посещает около 10 тыс. человек в год. Сколько на это уходит денег? Еще несколько секунд по моей просьбе он прикидывает свои затраты. «Менеджеру я плачу хорошо, а дорогих артистов мы не приглашаем… Ну, тысяч десять долларов. То есть я плачу доллар за то, что человек прослушает концерт», — удовлетворенно заключает он.

Круглый зал был первым реставрационным проектом Гутцайта, после которого его захватила эта страсть — восстановление памятников архитектуры. По существу, он уже несколько лет реализует один большой проект под названием «Возрождение Павловска как культурно-образовательного заповедника».

В одном из таких возрожденных памятников — на бывшей даче архитектора Александра Брюллова — живет любимое детище Сергея Эдидовича, школа имени Александра Горчакова. «Школа — это суперэффективный проект, — заявляет Гутцайт безапелляционным тоном. — Эффект может превзойти все ожидания. Правда, мы этого уже не увидим, это произойдет лет через пятьдесят или сто».

Между нами, аристократами

Первое впечатление от Сергея Эдидовича — человек с тайной. Сказать про него «добрый» — ничего сказать, хотя он, безусловно, добр. Он умен, прагматичен, успешен в бизнесе, но заметно скучнеет, когда речь заходит об этом. «Я так и не понял, о чем пишет ваш журнал, — сообщает он при встрече и на очередную попытку объяснить убежденно замечает: — Я не бизнесмен — я идеалист и романтик».

Кроме благотворительных проектов он любит классифицировать людей — по степени их ответственности. Внизу шкалы те же бомжи, которые не отвечают и за себя, наверху — аристократы, чувствующие ответственность за все, даже за то, что будет после их смерти. К этим последним Сергей Эдидович, видимо, хотел бы причислить и себя.

Он небогат по сравнению с каким-нибудь олигархом, но у него хватает движимого и недвижимого, чтобы жить абсолютно свободно. Гутцайт владеет чуть ли не всеми земельными участками в поселке вблизи красивейшего Павловского парка: в одном доме живет он сам, в других — его сотрудники, третьи он сдает в аренду топ-менеджерам богатых иностранных компаний. Тайная цель этого землевладения — не дать новым русским застроить реликтовую территорию своими замками, сохранить исторический облик парка. Сам Гутцайт, правда, перестраивает ветхие строения — очевидно, считая безупречным собственный вкус и полагаясь на архитекторов, постоянно работающих у него по найму.

У него есть виноградники в Гурзуфе: купил несколько гектаров рядом с дачей, на которой он проводит все летние месяцы, и стал потихоньку заниматься виноделием. Есть пароход («Конечно же, 'Ласточка'», — иронизирует над собой Гутцайт.) Есть у него даже деревня — он построил ее в чистом поле, для бизнеса, а власти взяли и зарегистрировали как муниципальное образование.

Как у истинного аристократа, у Гутцайта никогда нет денег. В повседневной жизни они ему не нужны. Единственное, за что приходится расплачиваться наличными, причем регулярно, — это антикварная мебель, одно из его серьезных увлечений. «Лимонное дерево, в очень хорошем состоянии», — бросает он, проходя мимо груды обломков в реставрационной мастерской. Там, кстати, трудятся мастера, набившие руку на восстановлении интерьеров Петродворца и других шедевров Золотого века. Теперь с их помощью Гутцайт украшает старинными буфетами, сундуками, консолями и книжными шкафами всю подвластную ему территорию: дом, ресторан, школу, деревню.

К сожалению, чем дальше, тем чаще у Гутцайта не бывает денег не только в кармане, но и в кассе. Ресторан, главный источник дохода, рассчитан на массовый приток иностранных туристов и работает в полную силу лишь в летний сезон. А размах осуществляемых проектов требует все большего финансирования, причем круглый год. «Надо, пожалуй, уговорить Диму продать один из его автомобилей», — вслух размышляет Сергей Эдидович о том, где взять несколько десятков тысяч долларов, чтобы немедленно начать строительство канализации и центрального отопления в своей деревне.

Дмитрий — это старший сын Гутцайта, ему 25. Недавно, к радости отца, он стал помогать ему в бизнесе, то есть сам начал зарабатывать на жизнь. Но он пока далек от отцовского аскетичного отношения к личному потреблению. Для самого Сергея Эдидовича, например, автомобиль — исключительно средство передвижения. Даже нынешнюю весьма затрапезного вида иномарку он купил под давлением сотрудников. А когда нужно пойти на светский раут, он вспоминает, что у него нет ни одного «приличного» костюма. Но скоро забывает об этом.

Гутцайт продолжает жить в небольшом старом доме. Давно, в 80-е годы, когда бизнес принес ему первые большие деньги, он купил и перестроил обычную дачу, строго соблюдая все правила советского «нельзя»: нельзя увеличивать строение в ширину, длину и высоту. Тем не менее проект, созданный Иваном Князевым, тогда выпускником архитектурного вуза, завоевал несколько международных призов. Сам наследник британского престола во время визита в Россию в начале 90-х приехал в Павловск, чтобы увидеть этот образец современной ландшафтной архитектуры. Расслабляться обитателям дома не дают лишь советские строительные технологии, не рассчитанные на то, что дом простоит двадцать лет. Так, прошедшей зимой температура внутри деревянного шедевра опускалась до минус 13 градусов.

Полуподпольный идеалист

— Сергей Эдидович, а почему вы cтали заниматься бизнесом? — сакраментальный вопрос Гутцайту задает один из менеджеров его деревенского проекта.

Дело происходит в деревне Верхние Мандроги, расположенной в трехстах километрах от Петербурга, на берегу реки Свирь, между Ладожским и Онежским озерами. Мы ужинаем вместе с «деревенскими» в общественной столовой. Эта большая изба в первом этаже двухэтажной гостиницы: с огромной печью, длинными столами и лавками, пружинными диванами, аккуратными шеренгами лафитников в буфете, шахматным столиком в углу, антикварной картой местности на стене, — наверное, многим навевает воспоминания о старом фильме «Сказание о земле Сибирской». И девушка-повар, она же официант, очень похожа на героиню Веры Васильевой.

Кроме Гутцайта и его подчиненных, деловито поглощающих салат оливье, студень, селедку с отварной картошкой, за дальним столом неторопливо выпивают и закусывают двое охотников из Питера. Для них кухня работает, как ресторан.

— Хотел жить богато, — Гутцайт нарочито, на южнорусский манер протягивает мягкое «г», смеется. Присутствующие смеются тоже, потому что всем ясно: это чистая правда. — Нет, конечно… Я же идеалист. Я был уверен и хотел доказать, что можно богато жить, зарабатывая честным трудом.

Выяснилось, что это чувство уверенности Сергей Эдидович испытывал в разгар брежневской эпохи, в середине 70-х годов прошлого века, когда он, выпускник Одесского института инженеров морского флота, приехал жить в Ленинград. Какие у него были возможности честного обогащения? Их было немного, точнее, одна: торговать на колхозном рынке. Ее Гутцайт и использовал.

«Я несколько дней провел на платформе Витебского вокзала. Там по утрам бабушки-перекупщицы встречали колхозников и скупали у них укроп и петрушку», — начинает свой рассказ Сергей Эдидович. Он следовал за старушками на главный в Ленинграде Кузнечный рынок и там с секундомером в руках наблюдал за их продажами. Продажи шли хорошо. Зеленый бизнес показался Сергею Эдидовичу фантастически прибыльным. Купив зелени на 5 рублей, они продавали на 30. Он решил выращивать зелень. «Я принципиально не хотел быть перекупщиком, то есть спекулянтом, по советским законам», — поясняет рассказчик.

Вчерашний инженер углубился в литературу по строительству парников (все должно было быть «по науке») и одновременно продолжал маркетинг Кузнечного рынка. Неожиданно он обнаружил более доходное направление: свежее мясо. Если верить секундомеру, мясо не шло ни в какое сравнение с зеленью, его покупали реже. Но если бабушка с петрушкой зарабатывала в день 30 рублей, то торговец свининой — 130. Планы молодого идеалиста стремительно трансформировались, вместо парника он решил построить ферму. Скинувшись с двумя братьями, чтобы взять в аренду скотный двор и купить десяток поросят, он превратился в руководителя первого в своей жизни бизнес-проекта.

— Ну и как, сильно разбогатели?

— Какое там. Я понял, что на сельском хозяйстве разбогатеть нельзя. Собачья жизнь. Вечно в грязи, уставший. Каждое утро надо было объехать в Питере несколько кафе — они мне отдавали пищевые отходы… Я все делал сам, научился колоть поросят и даже кастрировать. Но прибыль была небольшая.

Братья Сергея Эдидовича быстро отказались от этого бизнеса, но он не хотел расставаться с идеалами, поэтому предпринял еще один решительный шаг. Он все-таки построил оранжерею и стал выращивать в ней зеленый лук. «Подходи! Сладкий, как сахар», — выкрикивал он, стоя за прилавком. За год он продавал несколько тонн крепких, с матовым серебристым отливом луковых перьев, но не разбогател.

А разбогател Гутцайт в начале 80-х на «пусерах» — так назывались блейзеры, сшитые из фланелевых детских пеленок. Сначала шили вдвоем с женой, потом организовали полуподпольную артель. Успех был оглушительный. На Некрасовском рынке, куда он приезжал ежедневно с партией товара, его ждала очередь покупателей и требовала «больше двух в руки не давать». Все дело было в двойной строчке, которая придавала пеленкам фирменный вид. Чтобы ее, строчку, делать в один прием, а не в два, Гутцайт нашел уникального мастера, и тот научил его переналаживать швейные машины. Производительность труда резко выросла.

О росте благосостояния Сергея Эдидовича говорила сумма налогов, которые он честно платил, стараясь, по возможности, не вступать в конфликт с Уголовным кодексом: 4 тыс. рублей в квартал. То есть на руках оставалось раза в полтора больше. Тем не менее он бросил и швейный бизнес, когда ленинградские рынки заполонила продукция таких же, как он, доморощенных предпринимателей-модельеров.

Волшебная сила артпродукта

— Знаете, и вправду все-таки не место красит человека, а человек место. Ну, чуть дольше надо подождать, чуть больше приложить сил, но зато это творческая работа, это артпродукт, а не макдоналдс.

Аккуратно ступая по узкой автомобильной колее в талом снегу, обозначающей центральную и единственную улицу Верхних Мандрогов, Сергей Эдидович демонстрирует не что иное, как этот свой «артпродукт». Он состоит из двух причалов у замерзшей реки, ветряной мельницы, Музея водки, нескольких жилых изб, «ремесленной слободы», недостроенного здания почты. С мая по сентябрь здесь будет ежедневно прогуливаться примерно тысяча туристов — их привезут теплоходы, проплывающие мимо по маршруту Москва-Петербург.

— Идея была такая: построить причал, где будут останавливаться пассажирские суда. Ну а дальше, я думал, это дело техники — как взять с туристов деньги. Это же моя работа, я это делаю элементарно, каждый день.

Техникой отъема денег у экскурсантов Гутцайт владеет с конца 80-х. Тогда же он познал волшебную силу искусства в бизнесе, то есть силу красоты и творчества.

С триумфом завершив швейный проект, Сергей Эдидович нежданно-негаданно стал ресторанным менеджером. Впрочем, еще мама ему в детстве говорила, что из него выйдет отличный шеф-повар: мальчик проявлял незаурядные способности к дегустации продуктов во время походов с бабушкой на базар. Сначала Гутцайт согласился помочь наладить работу одного частного кафе в Питере, куда возили обедать иностранных туристов: он придумывал меню, ездил на рынок за провизией, приглашал музыкантов, покупал цветы. Потом, когда был достроен его новый дом в Павловске, он недолго думая начал давать обеды там.

И снова успех. Автобусы с иностранцами стали подъезжать к дому ежедневно, численность групп росла. Туристы восхищались не только обедом, но и интерьером небольшой гостиной «в стиле Гауди», открывающимся из нее видом на парк, с удовольствием гуляли по террасам лужайки. Однажды представитель «Интуриста», приятель Сергея Эдидовича, отвечавший за подвоз клиентов, предложил сажать их на колени друг к другу, чтобы накормить всех желающих. Гутцайт ответил решительным отказом. «Хорошо, тогда мы разделим группу на две части, одну повезем в Кировский театр, другую — на обед. А завтра — наоборот»,— заявил приятель. «Когда я понял, что мои обеды соперничают с балетом, я решил, что пора открывать ресторан», — вспоминает Сергей Эдидович. Правда, прошло три года, прежде чем ему было позволено построить у шоссе при въезде в Павловск «сборно-разборный модуль бревенчатого типа», ставший рестораном «Подворье».

Гутцайт называет «Подворье» туристической мясорубкой: «У меня этот год уже расписан и следующий — наполовину». Все большие корабли, приходящие в Питер, стремятся забронировать у него обед для своих пассажиров. Впрочем, это неудивительно, ведь до недавнего времени экскурсантам, посещающим Петродворец или Пушкин, поесть было больше просто негде. Летом ресторан работает, как конвейер, в день обслуживая три группы по 300 человек: полтора часа — на обед, полчаса — на уборку и так далее.

Но славу ресторану принесли все же не количественные показатели — его сразу признала VIP-публика. Откушать в «туристической мясорубке» жаждут члены королевских и президентских фамилий, звезды мирового кино, легендарные музыканты и балетмейстеры, приезжающие в Питер. Из представителей российской элиты самый преданный клиент «Подворья», пожалуй, Владимир Путин. Говорят, он бывал здесь десятки раз, помнит наизусть меню и знает по именам официантов.

«Кто-то сказал, и я думаю, что это так и есть: идут не в ресторан — идут ко мне, на мое имя», — говорит Гутцайт без ложной скромности. Но, наверное, дело не в только и не столько в имени. Говоря его же, Гутцайта, языком, к нему идут за «артпродуктом», феномен которого он открыл еще во времена домашних обедов и гарантом которого он теперь является во всех своих проектах.

Хотя в прямом смысле артистическое, или художественное, составляет и в ресторане «Подворье», и в деревне Верхние Мандроги, ну, может быть, одну десятую часть. Это предметы интерьера и обихода, сделанные художниками и ремесленниками от позапрошлого до нашего века. Благодаря им в китчевом, по идее, пространстве возникает неожиданная атмосфера подлинности, достоверности. Даже «сказочные» деревенские срубы, как оказалось, выполнены по вполне реальным образцам сельскохозяйственной выставки 1913 года. Они настоящие.

Другой ключевой элемент гутцайтовского «артпродукта» — это, конечно, еда. Профиль «Подворья» — русская кухня. Кстати, почему именно русская? Сергей Эдидович теряется: «А я даже не представляю, какую другую еду надо. В России надо русский ресторан открывать, так же как во Франции — французский. К тому же я с самого начала работал с поваром, который знает только русскую кухню. Ну, еще кавказскую…»

И опять, хотя изначально и присутствовал расчет на иностранцев, акцент делается не на ходовой национальной экзотике типа расстегаев да блинов с икрой. Сергей Эдидович работает с предметом более тщательно, ища и здесь подлинности, а не внешнего сходства и лоска. Я спросила у него, как приготовлена селедка, та, что подавали нам на ужин в деревенской столовой (селедка была, как теперь принято говорить, чумовая, сравнимая разве что с самой нежной семгой или форелью). От прямого ответа он уклонился, но рассказал забавную историю.

Однажды в ресторане обедала испанская королева София. Она была без ума от кваса и сметаны, добавляла последнюю во все блюда, включая десерт из черничного киселя. После трапезы Ее Величество попросила рецепт того и другого. Квас у Гутцайта действительно своего, домашнего приготовления, а сметана — заводская, с какого-то молкомбината Ленинградской области. «Мне иногда неудобно говорить людям правду, потому что они думают, что мы все делаем сами. А у меня просто очень хорошие поставщики», — довольно улыбается ресторатор.

Впрочем, кроме отменной еды, есть еще что-то, что завораживает и притягивает публику то ли к имени Гутцайта, то ли к его продукции. Сам он попросту называет это уникальной атмосферой. «Я создал здесь уникальную атмосферу», — говорит Гутцайт.

Ералаш в Городе Солнца

Чтобы не торопясь пройти Верхние Мандроги туда и обратно, хватит получаса. На обратном пути в гостиницу Гутцайт предлагает зайти к кому-нибудь в гости.

— Жалко, Юрия Ильича нет дома — это резчик по дереву, профессиональный художник, такой талантище! Давайте зайдем к Александру Аркадьевичу, кажется, он приехал из города.

Александр Аркадьевич — директор Музея водки, а его жена Ирина Александровна — единственный музейный сотрудник. Эта интеллигентная пара, по словам Гутцайта, великолепно ведет одно из «стратегических направлений» деревенского бизнеса. А прошлым летом к ним присоединились двое детей-студентов. Оборот семейного цеха приблизился к 100 тыс. долларов.

Хозяева приглашают сперва осмотреть нежилую половину дома — нарядную горницу, с широкого крыльца которой открывается вид на реку. Здесь расположен филиал Музея водки (сам музей, с тремя тысячами экспонатов, занимает отдельную избу неподалеку), где дотошные экскурсанты могут дегустировать разные сорта напитка. Это наиболее доходный музейный бизнес: два подхода к рюмке стоят два доллара, а «оттянуться» по полной программе — двадцать. Чтобы разнообразить ассортимент, г-н директор возгоняет собственные настойки (аппарат оригинальной конструкции желающие тоже могут купить).

Пробовать верхнемандроговские водки идем в просторную хозяйскую кухню. Стол накрывается мгновенно. Возможно, это оттого, что я была до начала сезона — визитеров было мало. Сергей Эдидович вообще считает, что участники деревенского проекта живут, как на подводной лодке: люди-то они в основном не местные, а до Питера четыре-пять часов хорошей езды, и им за их мужество полагается особо чуткое отношение.

Вот Гутцайт и старается. Хотя он не выглядит поклонником крепких напитков, тосты под самогонную «артпродукцию» следуют один за другим. Испив анисовой, калиновой, можжевеловой, с березовыми почками, с брусничным листом, с бузиной, затем, кажется, тминной, мятной, потом опять тминной, но с лимоном, я убеждаюсь, что проблем у Сергея Эдидовича с этим направлением бизнеса быть не должно.

— Сергей Эдидович… — пытаюсь сосредоточиться на главном. — А что еще в вашей деревне приносит прибыль?

Однако мы переносим этот разговор на следующий день.

Перечень источников дохода в Верхних Мандрогах оказывается невелик. Кроме Музея водки это торговля сувенирами, обеды для туристов и пивной бар. Ну, еще «ремесленная слобода» — новое направление, заработавшее в прошлом году несколько тысяч долларов. Гутцайт возлагает на него большие надежды.

— Мы построили красивое здание, большое. На втором этаже живут люди, а на первом этаже у них мастерские: резьбы по дереву, гончарная, ткацкая, кружевная… Они на глазах у туриста все делают. Турист подсаживается, расписывает матрешку или лепит горшок. Естественно, он это и покупает.

— Прибыль все-таки очень маленькая…

— Там все не так просто. Во-первых, мы подбираем специальных людей: симпатичных, адекватных и знающих свое ремесло. Это хорошие мастера, их трудно подбирать, и там идет определенная ротация. Во-вторых, система отношений с каждым ремесленником своя. Иногда мастер сам назначает цену и продает изделие, а потом отдает часть в общий котел. Это всегда по договору, обоюдному согласию. В-третьих, мы не всегда берем тех, кто приносит нам много прибыли. Для нас идеальный вариант — это те, кто даже не хочет продавать свою продукцию, это сложная, дорогая продукция, они ее выставляют как образец. Вот это — наше. Потому что задача ремесленной слободы — не делать товарооборот, а создавать имидж этой деревни.

На самом деле в Верхних Мандрогах еще надо поискать проекты, работающие на голый товарооборот. Даже когда Гутцайт хочет, это не всегда получается.

В одном из пустых павильонов «ремесленной слободы» я увидела лошадь, серую в яблоках, неземной красоты.

— Это Юрия Ильича работа. Я с ним замучился, — смеется Гутцайт. — Мы решили сделать карусель, чтобы катать туристов, и поручили ему вырезать животных из дерева. Он вырезал одну лошадь, потом другую… Я говорю: «Юрий Ильич, дорогой, надо разных животных, а не только лошадей!» Он молчит, будто соглашается, а сам делает по-своему.

То есть еще не факт, что туристы будут предаваться карусельным забавам, но бесплатное созерцание «лошадиных» фантазий художника им гарантировано.

Не менее замысловата мотивация и у некоторых других затей Гутцайта. На этом фоне такой проект, как создание завода по выпуску сувениров, благодаря которому доход от сувенирного бизнеса должен вырасти как минимум вдвое, кажется почти скучным. Тем более что он близок к осуществлению благодаря менеджеру «ремесленной слободы», немолодой сдержанной петербурженке Марине Александровне. «Это золотой человек, который за год произносит пять слов, а результаты — превосходнейшие», — замечает Гутцайт.

На очереди — Музей хлеба. Построена настоящая мельница по проекту архитектора-реставратора XIX века В. А. Попова. Осталось соорудить рядом с ней пекарню, чтобы демонстрировать туристам старинные технологии производства хлеба и — sic! — снабжать хлебобулочными изделиями проходящие мимо пароходы. «Нет менеджера, который возглавил бы это направление, толкового человека. Поэтому мы ждем», — говорит Гутцайт.

Ждет своего руководителя и другой сложный проект — верфь деревянного кораблестроения. И тут все по-серьезному: Гутцайт готов делать корабли и лодки на продажу, готов использовать их для нужд деревни. Но главное, по его мнению, другое — из этого можно сделать интересное шоу для туристов. «Ведь исторически именно здесь флот начинался. Почему рядом город называется Лодейное Поле? Потому что здесь Петр строил корабли, — рассказывает Сергей Эдидович. — У нас уже все спроектировано, начаты кое-какие работы. Нужен энтузиаст. Год назад был один, но он оказался запойным алкоголиком».

Кроме верфи Гутцайт хотел бы построить третий причал в стороне от деревни, для грузовых судов, пробурить там скважину и бункировать их водой. Или вот еще идея: организовать сбор и хранение клюквы для какого-нибудь крупного производителя морсов. «Мы сейчас заготавливаем десять тонн ягод для ресторана, а можем заготавливать тысячу сто десять, какая нам разница», — считает он.

Когда-нибудь, по мысли Сергея Эдидовича, Верхние Мандроги станут небольшим городом, живущим в основном за счет туризма и местных промыслов. То есть имеется в виду, что поле деятельности тут не ограничено.

— Сейчас мы строим зоопарк диких животных. Приехал из Москвы менеджер, директор одного из филиалов Московского зоопарка.

— Ведь это, кажется, заведомо убыточный бизнес?

— Ну да… У нас вообще до фига убыточных направлений. И нормальный бизнесмен все это прикрыл бы, а у меня рука не поднимается. Вот конюшня — она тоже, безусловно, убыточна. Хотя через два года, если найдется хороший менеджер, она станет прибыльной. Представляете, такое огромное количество туристов на тройках катать или верхом? Это же деньги. Еще у нас охотничий клуб. Мы взяли угодья в пользование, у нас профессиональные егеря, мы им платим зарплату, проводим биотехнические мероприятия. Этот бизнес тоже убыточный, потому что менеджер не держит удар, как говорят боксеры. До этого он построил перепелиную ферму, говорил, что это будет прибыльно, бизнес-план мне показывал, защитил диссертацию на эту тему. Ферма как была убыточной, так и осталась, несмотря на то даже, что я этими перепелами в ресторане торгую.

Гутцайт спокойно перечисляет и другие задуманные, частично проинвестированные, но пока не дающие прибыли проекты. Это — лосиный питомник, фермы по выращиванию нутрий, бобров и кроликов (мясо — в общепит, шкурки — на сувениры), пруд для разведения редких пород рыб. А еще русская баня, пеший, водный и конный туризм, «поляна сказок» (экскурсия для детей по лесу, где стараниями выдающегося резчика Юрия Ильича появятся деревянные фигуры сказочных персонажей), пасека (была задумана, как и Музей хлеба, но из-за того что пчелы стали кусаться, оставлены только декоративные ульи и торговля медом). И это не предел.

— Вы считаете такой подход нормальным с точки зрения коммерции?

— Я к этому отношусь, знаете, как к спектаклю. Мне кажется, что я не бизнесмен, а режиссер и сценарист в одном лице. То есть это творческая работа, она захватывает. Ты не думаешь о прибыли в этот момент. Бывает кино коммерческое и некоммерческое, но в конце концов некоммерческое тоже приносит прибыль.

Впрочем, напоследок Сергей Эдидович вспоминает еще одну, «безусловно прибыльную» часть деревенского проекта -программу «Ералаш». Это когда любой человек может осуществить собственную предпринимательскую идею, используя инфраструктуру деревни. Прибыль делится пополам между ним и деревней.

— Ну и как, уже есть что делить?

— Конечно. Вот Игорь, наш менеджер по снабжению, открыл магазин, вернее, лавчонку в гостинице. Со временем у него будет большой магазин, оптовый склад, и он начнет продавать продукты всем поварам. А повара, кстати, уйдут в самостоятельный бизнес. Кто-то уже открыл блинную, дети директора Музея водки придумали проект «Винная бочка». Менеджер по строительству взялся со своей семьей раскручивать что-то вроде колхозного рынка, и это стало его вторым заработком, который даже больше первого.

— Он приглашает жителей окрестных деревень торговать на этом рынке?

— Да, кажется, из Подпорожья приезжают торговать, носки какие-то продают, воблу… Я в это не лезу. Но главное — он сказал: «Я заработаю много денег, поэтому я себе прошу только треть от прибыли». И он оказался прав.

— Странные у вас сотрудники, отказываются от прибыли…

— У нас разные люди: есть члены команды, человек семь-восемь, есть такие, которые принадлежат к команде как бы наполовину — их, наверное, раза в два больше, а есть случайные. Как всегда в жизни. Но в целом здесь, конечно, необычный коллектив сложился. Я для себя назвал это Городом Солнца. Мне все говорят: «Где вы набрали таких людей в России, добрых, улыбчивых?» Хотя иногда говорят и так: «Сергей Эдидович, не идеализируйте, вам только кажется, что все так хорошо». Я понимаю, что везде есть свои подводные камни, и тем не менее, конечно, это Город Солнца Кампанеллы. Идеалистическая затея с самого начала.

Просчет

Откровенно говоря, с деревней Сергей Эдидович просчитался.

Верхним Мандрогам идет восьмой год, и развиваются они неплохо. Последние три или четыре сезона есть операционная прибыль (в прошлом году — более 300 тыс. долларов при почти миллионной выручке). Бизнес прирастает в среднем в полтора раза в год. Однако денег едва хватает на зарплату и инвестиции в развитие проекта. Вернее, на развитие уже не хватает. Потратив в целом около 2,5 млн долларов, Гутцайт до сих пор имеет здесь одни убытки. Он мечтает продать деревню.

— Я всем говорю: отдам щенка в хорошие руки, потому что мне его не вытянуть, у меня нет таких ресурсов. Я как тренер в спортивной школе провинциального города. Он вдруг видит, что один из его учеников — это звезда. Что ему делать? Либо молчать об этом, чтобы у него были лучшие результаты в районе, либо двигать его, отдать в школу олимпийского резерва. Я понимаю, что этот проект меня перерос.

В чем был просчет? Оказалось, что в Верхние Мандроги прибывает иная категория туристов, нежели в Петербург. В Питере и пригородах гуляют пассажиры океанских лайнеров, совершающих дорогие круизы, а в деревне — речных, относительно дешевых. По словам Сергея Эдидовича, из такого туриста, готового потратить на все путешествие не более тысячи долларов, вытянуть деньги на зеленой стоянке практически невозможно.

Даже за групповые обеды на природе — козырную карту Гутцайта, с которой, собственно, и началась эта деревенская история — ему приходится биться с администрацией пароходов, тоже претендующей на кошелек туриста. Хотя биться — в данном случае неверное выражение, Гутцайт никогда не идет на конфликт. Он пытается приучить пароходный менеджмент к мысли, что они могут вместе зарабатывать, а не выбивать друг у друга почву из-под ног.

— Мы предлагаем создавать и реализовывать продукт вместе с нами, чтобы они подсказывали нам, как его улучшить, как правильно продать, и закладывали туда свою долю участия и свой интерес, — объясняет Сергей Эдидович. — Очень тяжело это идет, но с каждым годом все больше пароходы берут у нас обеды.

Другая, более сложная проблема связана с инфраструктурой, необходимой для такого крупного туристического объекта, каким становятся Верхние Мандроги. Что было под силу самому Гутцайту, он строил: причалы, линию электропередачи, местные системы канализации и водоснабжения, три небольших моста на подъезде к деревне. Сейчас за счет государства строится новая дорога, заметно сокращающая путь от Питера до Верхних Мандрогов (не исключено, что толчком послужил приезд в деревню летом 2001 года самого президента). Но до конца строительства еще далеко. А вот газификация деревне и вовсе не светит. Несмотря на то что область проводит газ в ближние селения, осчастливить сотню жителей Верхних Мандрогов не позволяют властям им одним понятные этические нормы: эти, дескать, и так слишком хорошо живут.

— В области к нам относятся как к зажравшимся миллионерам. На самом деле это не так, конечно. Мы гораздо больше работаем, более дисциплинированны и туже затягиваем пояса, — говорит Сергей Эдидович. — Вот, представьте, сейчас нам придется строить очистные сооружения. Наши уже не справляются, и летом появляется запах. Их нужно строить не в деревне, как мы раньше делали, а выносить километра за три-четыре, а это дорогое удовольствие.

То есть чтобы начать снимать сливки с деревни, как мечталось Гутцайту, нужно и ждать дольше, и больше инвестировать. «Надо хотя бы лет десять еще интенсивно сюда вкладывать», — считает он.

Тем не менее Сергей Эдидович не сомневается, что у него в руках — перо Жар-птицы.

Воспитательный процесс

— Сергей Эдидович, вы думаете, что кто-нибудь купит деревню?

В глубине души Гутцайт сознает, что кроме него самого вряд ли кто-то сможет осознать всю прелесть данного инвестиционного объекта. Уж больно муторный этот деревенский бизнес. «Мы только на всякий случай держим это как некую идею, призрак вдали», — заключает он.

Вот почему он вынужден был обратиться, что называется, к внутренним резервам. Гутцайт задумал платить зарплаты менеджерам акциями проекта. А для того чтобы те смогли адекватно распорядиться своим капиталом, Сергей Эдидович исподволь проводит воспитательную работу, «играет в демократию».

Ежегодно на общем собрании участников проекта каждый топ-менеджер, руководитель стратегического направления или участник «Ералаша» заключает «контракт» с обществом. В соглашении этом — устном — оговаривается размер его заработка или доля в прибыли по итогам будущего делового сезона. «Я называю эту технологию 'делить шкуру неубитого медведя', — говорит Гутцайт. — Это трудно приживается, но дает хорошие результаты».

Процесс дележки «шкуры» 2003 года происходил как раз во время нашего приезда в Верхние Мандроги. Наутро после описанного выше дегустационного пати, позавтракав общественной гречневой кашей, я заняла место среди публики в зале заседаний — в него была превращена та же столовая. Заседание открыл Гутцайт…

«Я всегда веду собрание, и девяносто пять процентов разговоров веду я, никому не даю говорить — это у меня характер такой», — предупреждал Сергей Эдидович еще накануне. Именно так и вышло. Однако пяти процентов времени, доставшихся в рамках «демократической» процедуры остальным участникам проекта, хватило, чтобы прояснить позиции. Заседание длилось часов двенадцать. По окончании многие довольно улыбались: «В прошлом году мы просидели до утра».

Впрочем, во время заседания довольных видно не было. Разворачивалась драма: «контрактники», сознательно или бессознательно, стремились максимизировать будущий личный доход (скажем, немного занижая прогноз общего оборота и собственного бизнеса, а также чуть-чуть поднимая процент вознаграждения), а «общество», от имени которого солировал Сергей Эдидович, стремилось этот доход, скажем так, оптимизировать. А поскольку будущая прибыль делилась ровно на две части: зарплату и инвестиции в развитие проекта, — от исхода словесных баталий зависело, грубо говоря, будет ли жив проект и доведется ли присутствующим собраться на такое же заседание через год.

«Лично мне никакой выгоды здесь не нужно, поэтому все, что вы отдаете, вы отдаете не мне. Когда отрываешь от себя и отдаешь кому-то, это тяжело. А вы отдаете в проект. Фактически вы даете эти деньги себе же, на свое будущее», — подобный монолог с вариациями Гутцайт с удовольствием произнес раз «дцать», то есть по поводу каждого контракта. Зачастую воспитывать «алчного» менеджера пускались и остальные. Но когда дело доходило до них самих, история, как правило, повторялась. На постороннего человека это производило удручающее впечатление.

— Может быть, стоит как-нибудь изменить правила игры, чтобы ваши менеджеры не были заинтересованы в занижении прогноза продаж? — спрашиваю Гутцайта уже в машине, на обратном пути в Питер.

— Зачем? Они занижают прогноз по понятной причине — у них от этого увеличивается их заработок.

— Ну?

— Вот вы не понимаете мою логику. Главное здесь — не объем продаж и не размер заработков. Я им всем желаю хороших заработков. Я просто думаю, что если их отпустить, то они, знаете, как толпа, задавить друг друга могут. Вот это мне надо сдерживать.

— Да, но они же забывают об общем деле, хотя все прекрасно осведомлены, сколько завтра будет денег в кассе.

— Так устроен человек. Это нормально. А они нормальные люди, здоровые, очень порядочные, чистые, светлые. Но они же небогаты, у них нет капитала, они работают за деньги. Они постепенно научатся правильно думать.

Гутцайт уверен, что в целом его план реализуется неплохо. Если три-четыре года назад те же менеджеры не хотели и слышать ни о каких процентах, требовали гарантированной зарплаты и бесплатных коммунальных услуг, то теперь кое-кто уже готов взять в аренду бизнес. Правда, Сергей Эдидович и тут проявляет активную жизненную позицию.

— Вы видели, например, Палященко, который хотел взять в аренду торговлю сувенирами — это человек бесценный, работающий по двадцать часов в сутки. Но я его отговорил, потому что еще рановато, это непростой бизнес. Через год будет в самый раз. А вот Леша, наш финансовый директор, в позапрошлом году взял в аренду бар, приносивший небольшую прибыль, и сразу в три раза увеличил товарооборот. В прошлом году он запланировал увеличить его еще в два раза, а в итоге увеличил в четыре. И я им сказал, что я думаю по этому поводу: «Леша самый умный из вас и самый инициативный. Он выбрал верное направление и предложил 'правильную' формулу аренды. Делайте, как он». Я всегда говорю: сделайте предложение, от которого мы не сможем отказаться.

Можно, конечно, по-разному относиться к управленческим экзерсисам Гутцайта, но есть один факт, с которым не поспоришь: Верхние Мандроги стали приносить деньги лишь после того, как Сергей Эдидович ввел новую систему отношений с участниками проекта. Как следствие — люди согласились платить за питание (45 рублей в день), а живущие в отдельных избах с удобствами — за жилье (100 долларов в месяц).

— А вы знаете, честно говоря, я тоже не уверен, что мы сделаем в этом году полтора миллиона оборота. — Гутцайту не дает покоя, что я критикую жителей Города Солнца.

— Как так? Ведь вы же…

— Ну да, говорил. Но на самом деле я понимаю, что это очень трудно. Мы же не застрахованы от того, что поломается наш единственный автобус, будет плохая погода и прочее. То есть когда они закладывают тридцать процентов роста, это говорит о том, что они понимают суть происходящего. А пободаться интересно, поспорить. У нас же все хорошо. Вот только N плакала всю ночь (собрание, а, по сути дела лично Гутцайт, отвергло ее предложение и лишило дополнительного заработка. — Авт.). Я ей сейчас позвонил, говорю: «Не переживай, все будет в порядке».

Школа

— Мне деньги вообще не нужны. Нигде и никуда. Мне нужны гарантии, что мои проекты будут жить. Таким образом, скажем, если в течение десяти лет я это все раздам, — Гутцайт развивает мысль о будущих менеджерах-акционерах Верхних Мандрогов, — это будет гарантия, что деревня не умрет.

— А вдруг найдется покупатель на деревню? Вы тогда, наверное, дорого ее продадите? Куда же деньги денете?

Сергей Эдидович удовлетворенно улыбается: ответ на этот вопрос у него давно готов…

Впервые он испытал это удивительное чувство — равнодушие к деньгам — в середине 90?х. Ресторан уже работал вовсю, а деревни еще не было и в помине. «Было страшно, — вспоминает Гутцайт. — Деньги все прибывали и прибывали, а я не знал, что с ними делать. Я вдруг понял, что мне неинтересно вкладывать их в какой-нибудь другой бизнес, чтобы деньги приносили еще большие деньги».

И Сергей Эдидович создал школу. В ней бесплатно учатся и живут 19 мальчиков из малообеспеченных интеллигентных семей Ленинградской области. Но создание школы не было актом благотворительности, столь мало им почитаемой.

Мысль о школе возникла скорее под влиянием личного опыта (он был недоволен обучением своих сыновей), а также аристократического, «царскосельского» духа, до сих пор витающего в пригородах Петербурга. Сергей Эдидович загорелся идеей восстановить прерванную в России традицию воспитания блестяще образованных государственных и общественных деятелей. Таким образом, его школа им. А. М. Горчакова — подражание, а точнее, современная версия пушкинского Лицея с его девизом «Для общей пользы». «Мы все, безусловно, очень либеральны, — говорит он. — Но я хочу, чтобы эти мальчики выросли ответственными либералами. Чтобы они были государственными людьми, такими, которые умеют мыслить государственно».

Кандидаты в школу проходят жесткий отбор, причем вместе с родителями. «Мы ездим по домам, смотрим, какая атмосфера в семье, как разговаривают родители, какие книги стоят на полках», — рассказывает директор школы Елена Ивановна Казакова. Естественно, сами дети должны любить учиться, быть активными и общительными. Говоря научным педагогическим языком, они должны быть социально одаренными (по аналогии с интеллектуально, художественно и физически одаренными), чтобы из них можно было вырастить людей, способных эффективно служить обществу.

Гутцайту повезло с Еленой Ивановной. Школа открылась в 1999 году, и первые два года Сергей Эдидович был сам ее руководителем, обучая по программе, которую ему помогли разработать питерские педагоги. Но он понимал, что школе нужен свой Малиновский или Энгельгардт, то есть лидер по самым высоким профессиональным и нравственным меркам, который мог бы полностью посвятить себя этому проекту. «Таких людей, которые понимают, как должно быть устроено образование, в России, может быть, пять человек, — говорит Гутцайт, — Елена Ивановна одна из них».

Казакова, сама профессор Петербургского университета и академик разных академий, задает соответствующую планку подготовки и стиля жизни учителей. «Она учителям говорит: 'Вы слишком много времени здесь проводите, ну-ка — к друзьям, на кафедры!' У нас ведь все кандидаты наук», — рассказывает Сергей Эдидович.

Елена Ивановна с энтузиазмом взялась осуществить преемственность с царскосельским Лицеем не только по духу, но и букве обучения. То есть в школе развивают старые образовательные программы, используя современные методики и технологии. Мальчики обучаются играя, занимаясь исследованиями, путешествуя. «Они историю Греции изучают в Греции, а историю Англии — в Англии», — хвастается Гутцайт. Кроме того, им прививают великосветские привычки: возят в ресторан после вечернего спектакля, преподают танцы, музицирование и верховую езду.

Плоды этих трудов можно лицезреть на ежегодном публичном экзамене, где ученики защищают диссертации, показывают спектакли, выступают с трактатами и диалогами. Гутцайт — один из самых благодарных зрителей. «Два мальчика выбрали математику и танцы и объединили их в один экзамен на тему 'Дроби', поскольку и там и там есть половинки, четверти, восьмые, — рассказывает он. — Вот они объясняют, показывают примеры, дают друг другу задания. И вдруг кто-то из зала просит их 'настучать', то есть станцевать какую-то формулу. Они стучат, один сбивается, получает 'четверку', а другой — 'пятерку'. Это очень важно для детей». Ученик Сергей Егоров особенно тронул сердце ресторатора тем, что написал к экзамену по кулинарии книгу про щи, сварил их и угостил экзаменационную комиссию. «Эта книжечка у меня дома лежит», — говорит Сергей Эдидович.

— Во сколько вам обходится школа? — пристаю к Гутцайту с надоевшим уже вопросом. Он на секунду задумывается.

— Лично мне — тысяч в сто пятьдесят, может быть, даже меньше. У нас есть клуб попечителей школы, это мои знакомые, друзья, минимальный взнос — две тысячи долларов в год. Клуб дает пятнадцать-двадцать процентов бюджета.

Гутцайт рассказывает, как он «охмуряет» членов клуба, чтобы те не забывали делать взносы: катает на своей «Ласточке», устраивает вечеринки с выпивкой, концертами, аукционами. Школа помогает ему, придумывая капустники для этих вечеринок. Кроме того, членов клуба и их друзей Гутцайт бесплатно принимает в Верхних Мандрогах, со скидкой — в ресторане.

Школа живет скромно, но достойно. Гутцайту этого мало. Во-первых, по его мнению, клуб — все же ненадежная помощь в финансировании проекта. Во-вторых, школа вообще не должна зависеть от его, Гутцайта, личных успехов или неуспехов. Поэтому он намерен создать специальный фонд. Идея эта настолько важна для Сергея Эдидовича, что, говоря о ней, он словно теряет в весе, обычно глуховатый голос его становится прозрачнее.

— Это что-то типа Нобелевского фонда, когда человек умер, а его идея работает. Причем все очень просто, ведь завещание Нобеля — это десять строчек. Когда мой юрист принес мне устав фонда, я вычеркнул девяносто пять процентов того, что он написал, и надо вычеркнуть еще половину. То есть это будет копилка. Положил деньги, и — по уставу — ты не можешь ни забрать, ни сделать что-либо. Они будут лежать вечно, и только дивиденды с этих денег, после страховки, можно использовать. Я понимаю, это очень консервативный фонд, но по-другому нельзя.

Чтобы сделать первый взнос, тысяч сто, Сергей Эдидович готов продать что-нибудь из недвижимости. А уж потом он будет рассматривать кандидатуры желающих присоединиться к этому почетному проекту.

— А как же деревня?

— Идеальный вариант для меня — подарить деревню тому, кто сделает благотворительный взнос в адрес фонда. На худой конец можно и купить деревню у меня, дорого, а я эти деньги положу туда. Но мне кажется, это не совсем правильная формула. Лучше, если кто-то сделает взнос, крупный, а я ему алаверды скажу: деревня ваша.

Заповедник

— А вы знаете, какая у меня мечта?

После этих слов Гутцайта я начинаю подозревать, что так и не смогу разгадать тайну этого человека.

— Неужели это не школа, не фонд?

— Восстановить Павловский вокзал. Вот чем бы я занялся, если бы у меня была материальная возможность. Это жемчужина мировой культуры, там Штраус десять лет дирижировал оркестром.

— И он разрушен?

— Его нет вообще. А это было бы для Павловска возрождением, всплеском всей культурной жизни.

Как и следовало ожидать, у Сергея Эдидовича уже разработан проект, и потихоньку идет восстановление — нет, не вокзала, но другой исторической части Павловска, называемой Еленинским кварталом. Там расположена нынешняя школа имени Горчакова, неподалеку от нее — бывшие дачи и дома русской знати и интеллигенции XIX века, а также знаменитая крепость БИП, потешная крепость Павла I.

Гутцайту Еленинский квартал нужен и для того, чтобы создать подобающую атмосферу вокруг школы, и для того, чтобы расширить ареал ее влияния. Крепость БИП он рассчитывает превратить в культурно-образовательный центр. Реставрация крепости уже начата. Почти завершена реконструкция дома коменданта Роттаста — этот шикарный особняк Сергей Эдидович намерен использовать для светской жизни, то есть там ученики школы будут встречаться с нынешней знатью и интеллигенцией. Воссоздаются разрушенные постройки и приусадебный сад дач Брюлловых — там разместятся комнаты для учеников набора 2003 года. Рядом строится дом для учителей.

— Вот вы говорите, что нет денег. А на что вы развернули такое строительство?

— Многие думают, что я очень богатый человек. Но вы же видите, что я копейки считаю. Просто когда у меня есть деньги, я ими распоряжаюсь сверхэффективно. Знаете, когда мы начинали строить деревню, мы пришли в проектно-строительную организацию и спросили, сколько будет стоить причал. Нам ответили: миллион долларов, если попроще — полмиллиона. Мы построили за шестьдесят пять тысяч. Торговались, где-то что-то сами делали, использовали бэушный материал. В общем, это называется хозспособом. И второй причал в прошлом году мы построили за семьдесят тысяч.

Вообще это моя психология: мне неинтересно зарабатывать деньги, а интересно их тратить. Например, существует два проекта реставрации крепости БИП двадцатилетней давности — за пять миллионов долларов и за девять миллионов. А я могу уверенно сказать, что я это сделаю за полтора миллиона, а может быть, даже за миллион. Я могу сделать и дешевле, но это будет уже без валов, например. То есть мне это интересно, это поддерживает жизненный тонус.

Вот у меня еще один проект. В Петродворце дают в аренду очень хорошее историческое здание, говорят, что в неплохом состоянии. Я его возьму и сделаю конфетку, ресторан.

— Все-таки решили подзаработать?

— Основная причина, по которой я открываю рестораны — та, что я могу потерять лучших людей. Я каждого человека воспитываю пять-шесть лет: обычно беру студентов, они начинают с посудомойки, потом вырастают до официантов. Некоторые из них могли бы уже стать администраторами, метрдотелями, а им некуда расти. Вот у меня такой администратор в маленьком ресторанчике «Старая башня», в Пушкине, из посудомоек, и недавно его пригласили быть директором очень популярного ресторана, большого, а он не пошел. Я ему говорю: за это я под тебя бизнес построю. Так что он будет директором в Петродворце. Потому что я очень ревниво отношусь, когда мои люди уходят. Не сплю, готов на всякие вещи вплоть до преступления.

— А в Питере вы никогда не думали открыть ресторан?

— Почему не думал? Думал. Думал о том, что не хочется этого делать. Мне предлагали и в управление рестораны на очень выгодных условиях. Бери и делай что хочешь — половину тебе, половину нам. Я отказывался.

— Почему?

— Потому что здесь я живу рядом, а так мне придется в Питер каждый день ездить. Жизнь перестанет быть прекрасной.

Вера Краснова, редактор отдела менеджмента журнала «Эксперт»

К началу статьи

Не благотворитель, а филантроп< Предыдущая

< Предыдущая