Из книги: Бычевский Б. В. Город — фронт. — Л.: Лениздат, 1967
Во время Великой Отечественной войны был начальником Инженерного управления Ленинградского фронта.

Гл.11. Разгром

Наступило 14 января, и сражение началось.

В штабе томительно медленно тянется время, когда ждешь первых известий с поля битвы. Там бушует ураган огня, господствует беспредельная, безжалостная страсть боя. Хочется скорее увидеть все самому, что-то решать там на месте, чем-то помочь. Командующий фронтом вылетел на Ораниенбаумский плацдарм в армию Федюнинского. Погода отвратительная, сильнейший туман. Разведывательные полеты отменены — они не дают никаких результатов.

Туман не рассеивается и через несколько часов. Это очень беспокоит командующего воздушной армией С. Д. Рыбальченко. Вот-вот должен вернуться
Л. А. Говоров. Удастся ли благополучно посадить его самолет?

Не дождавшись возвращения командующего, я выехал на командно-наблюдательный пункт 42-й армии, расположенный под Пулковом. Атака здесь начнется завтра. Сейчас лишь тяжелая артиллерия продолжает долбить важнейшие цели. М. С. Михалкин тоже недобрым словом поминает туман, мешающий корректировать огонь. Не высказывает недовольства погодой только Кирчевский — под прикрытием тумана саперы и утром продолжают начатую ночью работу на минных полях. С переднего края пришли офицеры, рассказывают,  что в первой траншее немцев царит большая суматоха, слышатся команды: «Ахтунг!» В овраге южнее Старо-Панова, откуда в прошлых боях чаще всего немцы выходили в контратаки, скапливается много пехоты.

— Зря торопятся, — с мрачной усмешкой говорит Михалкин. — Кладбище в этом овраге мы им на завтра запланировали.

Когда днем я вернулся в Смольный, Л. А. Говоров был уже там. Г. Ф. Одинцов, летавший с ним, поеживаясь, рассказал нам о том, как долго, но безуспешно пытался отговорить Л. А. Говорова лететь командующий ВВС Балтийского флота генерал-лейтенант М. И. Самохин. Он говорил, что плохая видимость, что абсолютно все аэродромы закрыты.

— Я должен быть в Ленинграде, надо суметь сесть, — коротко ответил командующий.

До Ленинграда долетели благополучно, а потом начали крутить. В кабинете Гусева телефон с аэродрома звонил каждые пять минут — самолет все не мог сесть. Наконец приземлились. Говоров подошел к командиру корабля, поблагодарил его. А от того буквально пар идет. Пилот потом начальнику аэродрома сказал:

— Не дай бог с начальством в такую погоду летать!

Этот рискованный полет командующего не был, конечно, каким-то капризом или бравированием. Начиная боевые действия на Приморском плацдарме, Говоров хотел этим отвлечь внимание противника от направления главного удара — со стороны Пулкова. Ему необходимо было посмотреть самому, как развивается наступление.

Атака первого эшелона пехоты в армии Федюнинского после часовой артподготовки прошла успешно, но лишь до второй линии траншей. Немцы быстро перешли к контратакам в стыке 48-й и 90-й дивизий 43-го корпуса со стороны деревни Варвароси. В соседних селах Перелесье и Жеребятки оказалось около тридцати не пораженных нашей артиллерией пулеметных и артиллерийских сооружений. Штурмовые группы несколько часов вели бой, уничтожая в них гитлеровцев гранатами и огнем из орудий прямой наводкой.

Таковы были первые результаты. Во второй половине дня я получил неприятные вести от начинжа Второй  ударной армии полковника М. И. Марьина. В бою 131-й дивизии у деревни Порожки саперы перед прорывом плохо разведали вражеские минные поля. Танки, вырвавшись вперед, начали подрываться. Часть их пошла без разведки через речку Черную, кажущуюся мелкой. Четыре танка затонули. Пехота дралась без помощи танков, несла большие потери. Командарм дал Марьину хорошего «фитиля» и с этого момента не особенно доверял ему.

Поздно вечером мы нанесли на своих картах итоги дня по Второй ударной армии: первая полоса обороны немцев взломана на глубину лишь три километра. Это значит, что дивизии еще не вышли из бездорожных лесистых мест. В последнем донесении говорилось, что началась метель, артиллерия сопровождения отстает от пехоты.

Наступила туманная, с изморозью ночь на пятнадцатое января. Она как будто такая же бессонно-сторожевая, как два года назад. Темнота скрыла все — и искалеченный снарядами Шереметьевский парк, и развалины Пулковской обсерватории, и одинокие печные трубы на Средней Рогатке. Так же, как всегда, в Смольном зашторены окна, снаружи не видна напряженная жизнь командного пункта. И на фронте кажется тихо... Но нет-нет, сегодня совсем другая ночь! В ту тяжкую пору перед рассветом лишь одиночки-снайперы пробирались с пачкой патронов поближе к фашистам. Тогда весь город молчал глухо, мрачно, метель злобилась, занося снегом одинаково и баррикады, и подъезды обезлюдевших домов. Сегодня же в густом тумане, чуть звякая оружием, идут и идут к Пулкову с приглушенным гулом колонны гвардейских дивизий Симоняка. Они проходят пустынными улицами, через открытые для них баррикады, бетонные надолбы, через густую сеть проволочных заграждений, а потом расходятся по глубоким траншеям всего в двухстах метрах от смертельного врага. Думы о спящем городе долго не покидают солдата, молча идущего шаг в шаг за товарищем.

Ленинградцы еще вчера по несмолкавшему грохоту орудий стали догадываться о начале того, что так бесконечно долго ждали. Если для всего советского народа война за два с половиной года стала повседневным тяжелым  бытом, то для ленинградцев прошедшие годы блокады — беспрерывное сражение.

Рассвет чуть-чуть разгоняет темноту, вот уже все яснее, четче становятся силуэты любимого города. Кончается последняя блокадная ночь Ленинграда...

Жители города еще не знают, но чувствуют это. Когда я ранним утром поехал в 42-ю армию, то видел, как у подъездов домов собираются ленинградцы, провожая взглядами машины. Теперь они идут только к фронту.

Вот и наш давнишний наблюдательный пункт около развалин обсерватории. Уже началась артиллерийская подготовка, но пока ничего не видно, кроме взлетающей беспрерывно земли там, где проходит вражеский передний край. Три тысячи орудий и минометов всех калибров на участке в пятнадцать километров готовят атаку пехоты. В исходных траншеях тесно — солдаты стоят плечо к плечу. Молодые, из недавнего пополнения, завороженно глядят на совсем близкий огненный смерч и, кажется, забывают на минуту, зачем пришли сюда. Командиры и солдаты — ветераны боев, то строго, то заботливо оглядывают их. Последние напутствия, наказы...

Командиры все чаще смотрят на свои часы. Огненной стихией кажется артиллерийский обстрел только новичкам, не знающим арифметики боя, языка батарей. На самом деле весь график давно рассчитан до минуты. За первые сто минут артиллеристы ровно семь раз меняют режим огня, бьют по точно определенным целям. Они разрубают траншеи, чтобы фашистская пехота лишилась маневра, уничтожают пулеметные гнезда, подавляют артиллерийские и минометные батареи, громят командные пункты, добираются и до резервов. Это повторяется дважды.

Все больше светлеет небо, поднимается туман, и, перекрывая свист снарядов, возникает иной гул — это вышли наши самолеты для штурмового удара совместно с артиллерией.

Молчит вражеская сторона, ошеломленная пятикратным превосходством наших огневых средств. Однако мы знаем из опыта многих схваток с противником, как живуча его огневая система, укрытая в дерево-каменных и бетонированных бункерах, в каменных зданиях. Поэтому, когда кончатся сто минут, огневой вал не утихнет, а покатится перед поднявшейся в атаку пехотой в глубину вражеской обороны, ведя за собой пехоту и танки от траншеи к траншее.

Н часов. В какофонию боя врывается новый звук — скрежет и вой тяжелых реактивных мин — хвостатых комет. Впереди сквозь завесу пелены и дыма виднеется пламя. Раздаются взрывы и перед самыми нашими траншеями: это команды саперов взорвали участки своих минных полей, открыли путь пехоте.

Взлетают ракеты, слышатся команды, их покрывает общий гул:

— Вперед!

— За Родину!

— За Ленинград!

Все сливается и раскатывается в грозное русское «Ура-а-а!..»

Атака, потрясающая душу, сердце! В первой цепи бежит более десяти тысяч человек. Уже вторая волна поднимается вслед за первой...

Я вспомнил, как мне пришлось однажды взрывать плотину. Через образовавшуюся брешь ринулась лавина воды. Вырвавшись на свободу, единый поток сразу дробился на множество новых — больших и малых Теперь и они пробивали себе дорогу, яростно сметая препятствия, или разбивались в мельчайшую пыль не в силах прорваться вперед...

При наступлении требуется четкое, быстрое управление войсками. На командных пунктах сосредоточиваются многочисленные донесения, сводки, протоколы опросов пленных... На основе полученных сведений решается, куда направлять дальнейшие усилия полков, дивизий и армии в целом.

Через полчаса после начала наступления на командном пункте 42-й армии сделан вывод: корпус Симоняка стал вершиной клина, пробившего первую полосу обороны немцев.

Этого ждали. Именно для такого тарана готовил Л. А. Говоров 30-й гвардейский корпус с самого начала его формирования. Не случайно оказывал он особое внимание лично Симоняку, его штабу, командирам дивизий. Поощрял все, что способствовало созданию в частях традиции наступательной дерзости.

Николай Павлович хорошо понимал это и в свою очередь поступал так же. В центре своей полосы поставил 63-ю гвардейскую дивизию. Он выпестовал ее сам, начиная с боев на полуострове Ханко.

Сейчас дивизией командовал полковник Афанасий Федорович Щеглов. Ему едва перевалило за тридцать, но он прошел школу горечи 1941 года, уже командуя полком. Научился многому и потом, когда был офицером крупных штабов — армии, фронта. «Афоня Щеглов» — так запросто звали близкие друзья этого чуть-чуть рыжеватого комдива, острого и упрямого в разговоре как с солдатами, так и с любым начальством. Он быстро стал в гвардейской семье Н. П. Симоняка своим человеком.

Мы с начинжем армии отправились посмотреть, как саперы делают проходы через противотанковый ров. Там встретили и Щеглова. В легком солдатском ватнике без погонов, в ушанке, с палкой-посошком — частым спутником командиров при ходьбе через минные поля, командир дивизии в таком виде мог, пожалуй, показаться и немного странным. Но только тому, кто не ходил по полю боя в первые полчаса после атаки.

— Танки, танки поскорей пропускайте, — возбужденно весело командует он саперам.

Те закладывают заряды взрывчатки, чтобы сравнять ров, выслушивают миноискателями, прокалывают снег щупами.

— Только не так, как в шестьдесят четвертой, — замечает Н. Ф. Кирчевский.

Мы здороваемся и поздравляем Щеглова с успешным броском дивизии.

— А что происходит у Романцова? — спрашивает Щеглов, вслушиваясь в гул боя, который доносится справа со стороны поселка Финское Койрово — все еще с линии переднего края обороны немцев.

— Не стал слушать совета и выпустил с первой цепью пехоты весь тяжелый полк «КВ», — отвечаю я. — Перед первой траншеей саперы путь танкам расчистили, а он не захотел ждать, пока и за ней сделают проходы. Стоят сейчас танки с порванными гусеницами.

— Беда нашему брату. Советов столько, что в карманах не унесешь, — с легкой иронией сетует Щеглов, вытирая пот со лба. — Инженер советует, артиллерист и танкист тем более — главная ударная сила, бог войны... Вот до летчиков далековато, а то сказали бы: поберегись от наших бомб. Правда, это мы и сами давненько усвоили. Что же, учтем и случай у Романцова.

Комдив учел не только это. Хороший лозунг у гвардейцев: «Вперед, не оглядываясь на соседей!» Но бывший офицер штаба Щеглов не раз видел в других частях, как мало одного такого лозунга. Не забыл он и трагедию в бригаде Папченко на Неве. Поэтому уничтожение гитлеровцев, уцелевших в траншеях и бункерах после атаки, ведут назначенные им заблаговременно группы автоматчиков, страхуя от неприятных неожиданностей стремительное движение вершины клина к главной цели. А цель — сплетение пяти укрепленных поселков, которые прикрывают рокадное шоссе от Красного Села на Пушкин. Все они на холмах, как огневая паутина: Виттолово, Кюльма, Мендухари, Хамалайне, Хумалисты.

Поле боя за первыми цепями начинает жить уже новыми хлопотами. Артиллеристы под крики «Давай, давай, пошел!» тянут по изрытой снарядами земле свои пушки. Торопливо снуют с катушками проводов связисты. Сутулясь, нагруженные термосами и вещмешками, уже двинулись, боясь отстать от ушедшей вперед пехоты, «делегаты» кухни.

Раненые идут в тыл в одиночку и группами, у некоторых  лицо расплывается в улыбке, когда спрашиваешь:

— Ну как там?

— Порядок! Даем прикурить!

Останавливаемся послушать солдата с перевязанной рукой. У него нос кверху, и все веснушки на лице в капельках пота. Скороговоркой рассказывает:

— Он за углом в окопе и в меня трр... а я в него. Мимо! Он бежать, я за ним. Опять он трр... я трр... Руку обожгло. Ах, гад! Опять за угол, трр... я трр... трр... Готов, гад ползучий! Двух так уложил. Потом рука занемела. А чего, я перевязку сделаю и сегодня догоню своих!

Саперы разглядывают толстую деревянную колоду, лежащую на бруствере немецкой траншеи. Что это еще за приспособление? В колоде гнезда-отверстия, а в них головками в нашу сторону сидят знакомые шрапнельные мины «5». Королев объясняет:

— Довели мы все-таки до такой кустарщины... Видите, проволока через отверстия в окоп? Дернешь, и сработает вышибной заряд. Мина подскочит и взорвется со шрапнелью перед бегущими в атаку.

И это «изобретение» не помогло. В разваленной траншее, уставив остекленевшие глаза в низкое ленинградское небо, лежат гитлеровцы, не успевшие дернуть за проволочку.

— Расчет оказался правильный у нас, — говорит Кирчевский. — Последние дни немцы стали укладывать мины у самой траншеи. Артиллерия хорошо сделала свое дело.

Да, хорошо, во многих местах отлично, но не везде. У командарма 42-й оживление от успеха дивизии Щеглова вскоре сменилось тревогой за фланговые дивизии в полосе прорыва. На правом фланге в 109-м стрелковом  корпусе генерал-майора И. П. Алферова почти нет продвижения. 109-я дивизия генерала Н. А. Трушина еще ведет тяжелый бой за город Урицк; левее ее 125-я генерала И. И. Фадеева захватила только первую траншею. Это связывает соседнюю с ней 64-ю гвардейскую дивизию И. Д. Романцова.

Нервы генерал-полковника И. И. Масленникова натянуты, он разговаривает по телефону с Алферовым в резких выражениях, не скупясь на эпитеты. Пожалуй, зря. Иван Прокофьевич Алферов боевой, заслуженный генерал. Главное же достаточно очевидно: огневая система немцев на участке 109-го корпуса не подавлена во время артподготовки, а это уже не вина Алферова.

Однако Говоров и Жданов оказались правы, ожидая, что в дивизиях, долго сидевших в позиционной обороне, может отрицательно сказаться резкий переход к бою при прорыве. На левом фланге армии Масленникова — в 110-м стрелковом корпусе генерал-майора Хазова — части 86-й дивизии тоже залегли перед большим поселком — Александровкой. Опасная заминка! Там каждый дом вроде дота, а к тому же Александровка примыкает к огромному лесопарку на северо-западной окраине Пушкина. Что там, в закрытом от наблюдения массиве и в самом Пушкине? Не туда ли пойдут части 61-й пехотной дивизии немцев, переброшенной недавно из района Мги в Гатчину?

В итоге из общей протяженности полосы наступления армии в пятнадцать километров вражеская оборона прорвана на участке в восемь километров. Клин вбит на глубину три километра.

16 января гвардейские дивизии А. Ф. Щеглова, И. Д. Романцова и С. М. Путилова углубили клин до восьми километров, расколов вторую полосу немцев как раз посередине между Красным Селом и Пушкином.

Сражение разрастается. В штабе фронта царит большое оживление. Рабочие карты генерала А. В. Гвоздкова пестрят красными и синими пометками. Дмитрий Николаевич Гусев часто покидает свой кабинет, идет с картой то к Говорову, то к Жданову. Вчера он вылетал на Ораниенбаумский плацдарм. Сегодня оттуда получены добрые вести: разгромлен ключевой узел немцев в Дятлицах. До Ропши войскам Федюнинского осталось десять километров.

Гусеву позвонил начальник штаба 42-й армии генерал Г. К. Буховец. Слышится его хриплый, будто на всю жизнь простуженный голос:

— Сто двадцать пятая дивизия покончила с Финским Койровом.

— Наконец-то, — ворчит Гусев. — А что делается на левом фланге?

— Вводим восемьдесят пятую дивизию Введенского, — сипит Буховец, — сегодня разделаемся с Александровкой и будем штурмовать Пушкин.

— Как с вводом танковых бригад? Не прозевайте, могут ведь и уйти немцы из Стрельны и Урицка на Красное Село. Тогда там тяжелее будет...

На рассвете 17 января Кирчевский доложил мне по телефону:

— Командарм сегодня днем вводит в прорыв на участке Симоняка подвижную группу для удара по Красному Селу: две танковые бригады с двумя самоходными артполками, зенитчиками и саперами.

— С какого рубежа? Есть для них колонные пути? — спрашиваю сразу.

— В том-то и загвоздка... — Кирчевский что-то мнется. — Рубеж развертывания и ввода определен в районе Виттолово. До него очень много мокрых мест, снег глубокий.

— Мокро там или не мокро, а скажите — сделаны все-таки колонные пути, Николай Федорович? — я начинаю нервничать, зная по опыту, что с танкистами у нас чаще всего неприятности на этом этапе боя.

— Всю ночь батальоны из бригады Шубина работали, сейчас еду сам проверять.

Разрабатывая план обеспечения операции, штаб инженерных войск фронта распределил ресурсы на четыре своеобразных эшелона саперов. Первый — в действии с момента атаки в составе штурмовых групп с пехотой. Там и отряды минеров-разведчиков. Начал действовать и второй эшелон — отряды для быстрой прокладки путей вне дорог и постройки мостов. В третьем эшелоне специальные отряды разминеров. Им — населенные пункты и вся территория, освобождаемая от врага. Четвертый — отряды, готовые немедленно создать заграждения при крупных контратаках противника, немедленно закрепить любой рубеж по заданию командования. Вот днем и произошел инцидент со вторым эшелоном саперов, Говоров выехал к командарму 42-й, а некоторое время спустя Дмитрий Николаевич Гусев вызвал меня к себе. Сердитый, красный, возбужденный.

— Поезжай-ка, друг любезный, туда сам. Сорвали твои саперы ввод танков.

— Как сорвали?

— А так. Сам увидишь. Масленников и наш Баранов рвут и мечут. Первая и двести двадцатая танковые бригады еще не дошли до рубежа развертывания, как их уже накрыла артиллерия немцев.

— Причем тут саперы, Дмитрий Николаевич?

— Колонных путей не проложили. Танки по шоссе пошли. Говоров приказал вернуть их снова к Пулкову, отложить ввод. Потери бессмысленные.

Поправки к первым сведениям о причинах неудачи ввода подвижной группы были сделаны немного спустя. Конечно, сапер на то и сапер, чтобы быстро открывать дорогу всем — будь то пехотинец на своих-двоих с винтовкой или стальная махина на гусеницах с пушкой. За промедление и на сапере лежит вина. Но оказалось, что и командарм Масленников излишне поторопился. Он недооценил огневую систему немцев и, не дожидаясь, когда будут готовы колонные пути, пустил днем танки по шоссе. Говоров всем нам дал свирепую нахлобучку. Но, возможно, военные историки будут критиковать и его за то, что он очень уж торопил командарма, боясь упустить момент ввода танков с самоходками.

Линдеман, видимо, понял теперь, какие крупные силы готовятся для наращивания нашего первого удара. Вечером поступили сведения, что из Стрельны и из поселка Володарского началось передвижение гитлеровцев в сторону Красного Села. Если не принять мер, то замысел командующего — быстро изолировать и уничтожить стрельнинскую группировку — окажется невыполнимым.

На командных пунктах Федюнинского, Масленникова и в Смольном вновь царит высокое напряжение. Решено вводить в бой части из вторых эшелонов армий: во Второй ударной — 108-й стрелковый корпус и 152-ю  танковую бригаду; в 42-й — 291-ю дивизию и снова подвижную танковую группу.

Говоров приказал мне усилить дивизии штурмовыми саперными батальонами из инженерного резерва фронта. 17-я штурмовая инженерно-саперная бригада полковника Н. А. Руя, прибывшая по решению Ставки на наш фронт десять суток назад, пошла в бой на красносельском и дудергофском участках.

Ночью я поехал с Кирчевским к Симоняку. Его корпусу придавалось три таких батальона.

Горько знакома дорога через Рехколово, Виттолово, Кульму на Николаевку! Здесь летом сорок первого года на наших глазах фашистские летчики-убийцы с бреющего полета расстреляли около двухсот женщин, рывших противотанковый ров. На этом же рубеже оборонялись народные ополченцы и минеры Петра Евстифеева и Петра Заводчикова со связками гранат и бутылками горючей смеси, встречая танки с крестом на бортах.

Тогда зарево пожаров поднималось за спиной отходивших с боями войск и покидавших поселки жителей. Сейчас оно перед нами.

Ночь, подсвеченная заревами, наполнена грохотом, гулом канонады. По небу все время шарят прожекторы. На дороге, по которой двигаются машины, орудия, колонны пехоты, никто не обращает на это внимания. В перебранке водителей, попавших в пробку, слышится прежде всего нетерпеливое: «Вперед! Вперед!»

Сражение идет уже на более широкой полосе. 64-я гвардейская дивизия Романцова выбивает гитлеровцев из Большого лагеря и станционного поселка в Красном Селе. Правее на слободу Павловскую вышла 291-я дивизия Зайончковского; еще правее — на Константинову и Горелово — пробиваются части 125-й дивизии Фадеева.

К новому командному пункту Симоняка нас провел корпусной инженер подполковник Б. К. Наумов. Мы подошли к бывшему немецкому блиндажу, около которого валялись обычные атрибуты окопного быта гитлеровцев: порнографические открытки, игральные карты, бутылки из-под шнапса.

Николай Павлович тяжеловато поднялся из-за стола, застегнул распахнутый китель. Он сильно поседел осенью прошлого года, когда узнал о гибели жены и сына. Был сбит самолет, в котором они летели, возвращаясь в Ленинград из эвакуации. В углах рта у Симоняка лежали и сейчас глубокие суровые складки. После трех бессонных суток лицо осунулось.

Пришел начальник штаба корпуса, старый ханковский боевой друг Симоняка — Иван Ильич Трусов. Мы заговорили о штурмовых саперных батальонах.

— Посмотрел я на них, — сказал Симоняк. — Ну что, друзья... Сам воевал в семнадцать лет, но то ли я постарел, то ли что-то другое, а не лежит душа бросать с ходу этих штурмовиков на Воронью гору. Половина из них — пареньки девятнадцатилетние, двадцать пятого года рождения.

— За чем же дело стало, Николай Павлович? Обойдитесь пока без них, — предложил Кирчевский. — Пусть немного обстреляются.

— Я, может, и обошелся бы. Да вот командарм сегодня сказал, чтобы завтра же Воронья гора была взята. Предупредил, что к вечеру сам туда переберется со штабом. Правда, все мы так поступаем. Я вот на квартиру Щеглова хочу перейти, чтобы он скорее вперед пошел, а он — к командиру полка Афанасьеву...

— У Щеглова большие потери, — сообщил Трусов, — а Афанасьеву свой полк впору в два батальона сводить.

— Ну вот, а Щеглов вынужден его в голову ставить для штурма Вороньей горы. Нет, придется, видимо, посылать ваших штурмовиков. Да и Афанасьев — сам вчерашний сапер, надеюсь, он правильно определит их место в этом бою. Кстати, помните, как получилось со строителями-саперами на Ханко? — Симоняк улыбнулся знакомым прищуром узких, с азиатским разрезом глаз.

Как не помнить! Пожалуй, Симоняк, Трусов, Кирчевский и я впервые после Ханко встретились вчетвером. В ту пору, когда мы приехали начинать строительство дотов на Ханко, Анатолий Афанасьев, румянощекий ясноглазый юноша — слушатель Инженерной академии, нежданно-негаданно для себя стал командиром стрелкового батальона бригады Симоняка, а строители дотов — пехотой...

На следующий день мы узнали, что 63-я гвардейская дивизия двумя полками, куда вошел и 84-й штурмовой саперный батальон старшего лейтенанта Блохина, штурмовала Воронью гору и безуспешно. После этого Щеглов стал готовить ночную атаку.

В самом Красном Селе бои шли уже на вокзале, в центре города, в развалинах Бумажной фабрики. Пытаясь отстоять красносельскую ключевую позицию, Линдеман бросил в бой части 61-й пехотной дивизии, выдвинутой в начале из Мги в Гатчину. Немцы взорвали виадук, плотины на реке Дудергофке и между озерами, минировали и разрушили многие здания.

Утром 19 января штаб 42-й армии донес, что два полка 63-й дивизии одновременным ночным ударом с севера и с юга окружили и уничтожили гитлеровский гарнизон на Вороньей горе. А в середине этого дня начался штурм Красного Села.

Встречные действия двух армий в течение этих суток непрерывно наращивались. Генерал И. И. Федюнинский ввел в бой 108-й стрелковый корпус М. И. Тихонова и 152-ю танковую бригаду. В ночь на 19 января в стык 125-й и 64-й гвардейских дивизий под Красным Селом были введены части 123-го стрелкового корпуса генерала Г. И. Анисимова.

С этого момента произошел окончательный перелом. Части 291-й дивизии вместе с гвардейцами Симоняка закончили уничтожение противника на Дудергофских и Кавелахтских высотах, а через Красное Село на Рус-ско-Высоцкое и Кипень двинулись две танковые бригады и два самоходных артиллерийских полка. Вражеские войска начали спешно отходить из создающегося «мешка».

И вот вечером 19 января после взятия частями 43-й дивизии Ропши произошла, наконец, встреча войск Второй ударной армии и 42-й. Этот торжественный момент был зафиксирован специальным актом прямо на поле боя. Исторический документ подписали полковник И. М. Турьян, подполковник И. К. Хармышев, подполковник Черныш, лейтенант М. П. Фисенко и другие.

Так завершился первый — шестидневный — этап операции. Это был. очень большой успех. Однако, хотя петергофско-стрельнинская группировка врага перестала существовать и в ходе прорыва две пехотные немецко-фашистские дивизии были разгромлены, а пять дивизий понесли огромные потери, все же полного окружения противника в этом районе, как замышлялось, не произошло. В плен было взято более тысячи человек, а несколько тысяч немецких солдат и офицеров успели избежать окружения. Но вся материальная часть петергофско-стрельнинской группировки, в том числе 85 осадных орудий калибром от 162 до 400 миллиметров, обстреливавших Ленинград во время блокады, были захвачены нашими войсками.

Как намечалось планом, после соединения 42-й и Второй ударной армий последовал их немедленный маневр в сторону Гатчины — «узла узлов» в южной зоне блокады Ленинграда.

П. П. Евстигнеев насчитывал в этом районе части шести немецких пехотных дивизий.

— Можно подумать, что у Линдемана в кармане полно двойняшек, — говорит Гусев, рассматривая разведывательную карту. — Шестьдесят первая и против Федюнинского, и в Гатчине... Полки сто семидесятой тоже в нескольких местах. Двести пятнадцатая помечена и в Гатчине, и на дороге в Пушкин... Следы заметает эта хитрая лиса, Петр Петрович?

— А что делать в его положении, Дмитрий Николаевич? Дивизии потрепаны, применяется старый прием — «боевые группы». Помните Венглера, Эккельна, Хойна? Так и теперь. Остатки двух полков шестьдесят первой брошены на один участок, а третий полк усилил одиннадцатую пехотную дивизию в Гатчине. Я вот полагаю, не собирается ли Линдеман из Пушкина выводить двести пятнадцатую дивизию, оставив там «боевую группу»?

При каждом посещении Д. Н. Гусева и А. В. Гвоздкова для ознакомления с решениями командующего мы узнавали все новые добрые вести о развитии операции. Утром 20 января Гвоздков передал: Говоров предупредил командарма 67-й Свиридова, чтобы тот усилил наблюдение на своем участке. Следует ожидать уже вынужденного, не преднамеренного отвода Линдеманом группировки из района Мги. Нельзя допустить осуществления такого маневра, и ударить надо не по пустому месту. При преследовании не отрываться.

— Волховчане тоже нажимают? — спросил я.

— Очень основательно. Пятьдесят девятая армия Коровникова уже на окраинах Новгорода. Восьмой армии Старикова Мерецков приказал тоже наступать на Мгу. Так что если Владимир Петрович Свиридов не поторопится, то волховчане возьмут Мгу раньше нас.

Это добавление прозвучало у Гвоздкова несколько сокрушенно. Я рассмеялся:

— Ревнуете, Александр Владимирович?

Он, как обычно, снял пенсне и, щуря близорукие глаза, с улыбкой развел руками:

— И ревность, и зависть — змея подколодная. Незаметно может за пазуху забраться. Так народ говорит.

А вечером мне позвонил из 67-й армии Лисовский. Саперы-разведчики слышали днем несколько сильных взрывов со стороны Мги. Сейчас видны зарева далеких пожаров. Командарм готовится завтра наносить удар. Все выяснилось еще ночью. Свиридов доложил Л. А. Говорову, что 124-я и 268-я дивизии уже начали бой, но встречают лишь слабое сопротивление. Очевидно, обороняются части прикрытия главных сил, начавших отступление.

— Умудрились-таки проморгать отход! — зло упрекнул его Говоров. — Переходите теперь сразу на преследование, нечего растопыренными пальцами действовать. Быстрее перерезайте дороги лыжными отрядами. Пришел в движение и весь наш левый фланг. 124-я дивизия полковника М. Д. Папченко ворвалась в поселок и на станцию Мгу на следующий день. В те же часы с востока в каких-нибудь четырех — шести километрах от Мги находилась и наступающая 18-я дивизия 8-й армии Волховского фронта.

Помню обстановку в штабе фронта в тот день. Дмитрий Николаевич Гусев составляет донесение в Ставку. Он оживлен, стакан с чаем стоит на столе нетронутый, остывший, и начальник штаба отмахивается от адъютанта, заглядывающего в дверь, — не сменить ли? Сапог на распухшей больной ноге Гусева спущен, но не снят. Дмитрий Николаевич ждет с минуты на минуту вызова к Жданову.

— Вот, брат, какие дела пошли, — показывает он мне подготовленную телеграмму. — Теперь армию Федюнинского придется повернуть прямо на Кингисепп. Под корень будем бить, раз Линдеман из-под Мги и Новгорода уходит... А Мгу-то все-таки мы взяли, а не волховчане!

Сейчас и я почувствовал, что за пазухой у меня что-то проползло, похожее на змею подколодную. Верно ведь — и за соседа радуешься, но за себя все же больше.

Особенно я порадовался за 124-ю дивизию Михаила Даниловича Папченко. Уж очень много в прошлом этому ветерану Ленинграда выпадало шишек. А тут Мга! В городе нет человека, который в пору блокады не произносил бы этого слова с великой надеждой и ожиданием.

Старые друзья Папченко — пограничники отличились через пару дней и на другом фланге наступления — в Урицке. Там его бывшая 21-я дивизия, ныне 109-я стрелковая, под командованием генерал-майора Н. А. Трушина, обойдя Урицк с юга, отрезала отход гитлеровцам из всего выступа у побережья Финского залива.

Фашисты пробивались из «мешка» уже мелкими группами и перехватывались частями 42-й и Второй ударной армий. Дороги забиты брошенными ими машинами, орудиями. Вереницы пленных, похожих более на шайки пойманных бандитов, волоча ноги и опуская головы, проходят мимо своих гигантских осадных орудий. На самые уши надвинуты пилотки, шинели серого цвета болтаются словно на вешалке. Гитлеровские «вояки» давно уже не хотят быть там, куда их сейчас ведут, — в Ленинграде.

Мы с заместителем по политчасти М. А. Королем побывали у минеров, сразу начавших очистку района Урицка и Стрельны от мин. Так случилось, что в руины этих двух городков судьба войны через два с половиной года вновь привела батальоны П. К. Евстифеева и П. А. Заводчикова.

Среди дымящихся еще развалин обезврежено уже около двух тысяч мин. Идет и поиск минных ловушек. Жданов на днях сказал, что жизнь и труд в освобождаемых районах должны начинаться немедленно.

Ефрейтор Герасименко заметил по ножкам кушетки в одном доме, что она совсем недавно сдвинута с места. И почему мусор под кушеткой такой, точно его специально принесли откуда-то? Минер постоял несколько минут, покуривая, раздумывая. Потом смел веничком мусор, а под ним на половице заплата как раз под одной из ножек кушетки.

— Значит, сесть приглашают на нее? — спрашивает он напарника. — Давай-ка сдвинем сначала ее.