Все–таки в России до сих пор сохраняется азиатское или, если по-другому выразиться, какое-то средневековое отношение к ценности человеческой жизни. Еще точнее – жизнь у нас на самом-то деле обесценена. Она ничего не значит и ничего не стоит.

    В пьесе немецкого писателя Бертольда Брехта «Мамаша Кураж и ее дети» один из персонажей говорит: «Несчастна страна, нуждающаяся в героях». С детских лет нам внушали и продолжают внушать мысль, что самое ценное - это Родина. Умереть за это совокупное, обезличенное понятие – уже сам по себе подвиг, намного главнее и важнее самой жизни.

Я рад, что слова Брехта сегодня становятся не только все более актуальными, но они заставляют россиян задумываться над смыслом окружающего их мира, особенно молодых людей. Все большее число из них не хотят становиться героями, отдавшими жизнь непонятно за что. Подвигу во имя родины они предпочитают нормальную, повседневную жизнь без каких-либо катаклизмов и достойно оплачиваемую работу.

Недавно я выступал в одной из школ перед старшеклассниками и привел высказывание Брехта. Один из школьников в конце попросил меня повторить эти слова, и меня обрадовало, что он записал их в свой блокнот.

О критерии ценности человеческой жизни, а вернее, об ее отсутствии, повествует хрестоматийная «Легенда о Данко» Горького, да и советские патриотические песни со словами «Раньше думай о Родине, а потом о себе» - они тоже об этом. В фильме «Белорусский вокзал» герои с надрывом поют «У нас одна на всех Победа, мы за ценой не постоим». Фильм, сам по себе хороший, искрений, да и слова, сочиненные Булатом Окуджавой, тоже сильные. Но нельзя забывать, что они были правильными для военного периода. Когда по–другому и нельзя было завоевать победу.

Но сейчас-то ведь иное время, а вот планка ценности человеческой жизни застыла на прежнем уровне. Для всех: старшего поколения, среднего, да и юного. Для всех нас ценность человеческой жизни замерла на уровне средневековья.

    Мы никак не можем понять, что это тоже одна из причин, почему европейский человек смотрит на нас, россиян, с таким недоумением. Для европейцев нет ничего важнее именно человеческой жизни. У нас же до сих пор отсутствует осознание исключительной ценности нашего временного и столь короткого пребывания на Земле. А это одно из самых важных слагаемых понятия «Культура нации». У нас она явно оставляет желать лучшего.

Я вспоминаю, как писатель Даниил Гранин задал вопрос немецкому своему коллеге Арно Зурмински: «Почему Германия проиграла войну Советскому Союзу»? Ответ был поразительным и уничижительным: «В России так много людей». Потом я обнаружил эту фразу в нескольких книгах Зурмински. Она у него выстрадана самой войной, как у человека, потерявшего родителей. Он сам из тех, у кого «Отечество без отцов». Так он назвал и один из своих последних романов.

    В 70-е годы прошлого столетия в журнале «Юность» публиковались перлы из школьных сочинений. Один из них я помню до сих пор: «В наше время все труднее совершать подвиги, ведь дома с детьми горят не каждый день». Прислал его в журнал старшеклассник, воспитанный на патриотических книгах. Помимо советской идеологии тут сработал и возрастной фактор. Когда ты молод, из тебя брызжет энергия, тебе кажется, что ты бессмертен. А если смерть все-таки наступит, то она обязательно будет прекрасной, героической и безболезненной. Ты погибнешь не зря. Для того молодого человека 70-х годов это было самым главным. Это была все-та же «Повесть о Данко».

Помню, как сопровождал немца, ветерана войны в Великие Луки. Показал ему памятник Александру Матросову, который изображен бросающимся на амбразуру вражеского дота. Рассказал ему об этом с позиции человека советского времени. О том, как Матросов, таким образом, спас своих товарищей от смерти.

Тогда я еще не зал, что пули, выпущенные из немецкого пулемета «МГ-34», просто отшвырнули бы человека от амбразуры. То есть, этого в принципе не могло быть. Это выдумал корреспондент советской газеты, он и подвиг Матросова подогнал к яркой дате: Дню Красной Армии, отмечавшемуся 23-м февраля.

Прошло уже свыше полвека, мы живем в другой стране, а от пережитков того идеологизированного мышления так и не можем избавиться. До недавнего времени, и я был в числе подобных людей. Поэтому, когда рассказывал все это немцу, то гордился поступком Матросова. А немец, сам потерявший в войну четыре танка, израненный, проведший в нашем плену долгих пять лет, и, казалось бы, как фронтовик, обязанный по достоинству оценить подобный солдатский поступок, стоял и с недоумением смотрел на памятник. Я поинтересовался: было ли в немецкой армии нечто подобное? Он отрицательно покачал головой, а затем поведал также, почему с практической стороны это в принципе было невозможно. Ведь очередь просто-напросто разрывала человека на части, и он никак не смог бы удержаться на амбразуре, будучи уже мертвым.

К этой теме мы больше в тот день не возвращались. Но в аэропорту перед отлетом немецкий ветеран войны вдруг сказал: «Знаешь, я не хотел тебе тогда говорить, видя, как ты увлечен патриотической символикой и темой героизма. У нас, в вермахте, принцип «Любой ценой» все же не был в почете. Да, Гитлер его приветствовал, но в войсках солдаты и командиры, старались избегать безрассудных потерь. А вот у эсесовцев, нечто подобное бывало. Но потому и потери у них были несоизмеримо больше. Им ведь внушали, как это прекрасно погибнуть за идеи национал-социализма. У вас, русских, принцип «Любой ценой» распространялся в войну на всех без исключения».

А вот другой пример оценки человеческой жизни. Сын моих знакомых сначала послужил в российской армии, а затем после переезда родителей в Израиль, был и там призван на срочную службу. Он мне сообщил, что в уставе израильской армии прямо записано, что если солдат оказался в безнадежной ситуации, то он имеет право сдаться в плен. Наши уставы вообще ничего не говорят о ценности человеческой жизни.

Еще один молодой человек, немец из Гамбурга, тоже заставил меня взглянуть на оценку человеческой жизни по-новому. Он как раз в тот момент служил в бундесвере. Я зашел в гости к его деду, который в войну был по другую сторону фронта, удерживал в клещах блокады Ленинград, где находилась и моя мать. Показывая на ветерана вермахта, я спросил молодого человека, как бы он поступил, если бы получил приказ участвовать в преступлении, подобно своему деду. Юноша ответил, что на данный счет сегодня имеется пункт в конституции Германии, который позволяет солдату самому определяться, в какой войне он участвует. Он имеет право отказаться от этого, если видит, что речь идет об агрессии. Я не поверил. На утро, когда молодой солдат бундесвера уже вернулся в казарму, на моем ночном столике лежала немецкая конституция, открытая на странице, где как раз и говорилось об этом.

Сегодняшняя моя работа  - это уже больше, чем «Акция примирения», в которой я участвовал последние двадцать лет. От нее я перешел к осознанию хрупкости человеческой жизни. Я благодарен нашим и немецким ветеранам войны, которые научили меня видеть все не в контрасте, а в полутонах, задумываться над многими, казалось бы, уже привычными вещами. Я видел, как, смеясь, ветераны на совместных российско-немецких встречах говорили, что живы до сих пор потому, что враг, мол, плохо стрелял. По их словам, к счастью для врага, они и сами тогда были неважными стрелками.

Конечно, это были шутки. Но за ними скрывалась боль человеческих потерь, их собственные раны: физические и душевные.
То поколение уже почти все ушло в вечность. Я ему очень благодарен. Оно научило меня ценить человеческую жизнь. Люди военных лет вручили мне, таким образом, эстафетную палочку особой ценности. Сегодня я стремлюсь передавать ее следующему молодому поколению. Надеюсь, что усилия не будут напрасными, а, напротив, станут успешными как в «Акции примирения».

Юрий Лебедев                     Санкт-Петербург, ноябрь 2010 года