Эта история случилась в сентябре 1992 года. По существу, таковой стала первая акция по примирению между бывшими противниками, воевавшими под Ленинградом. Автобус с немцами подъехал к Дому офицеров Ленинградского военного округа, как и положено, в точно определенное время. Мы их уже ждали. Всем было интересно, какие они, эти бывшие враги. Я не был исключением. Все-таки это были те самые солдаты вермахта, которые два с половиной года стояли у стен блокированного ими Ленинграда, где чудом выжили после голодной зимы 1942 года моя мать, бабушка и тетя. Схожие мысли, по всей видимости, были и у других членов Ленинградского комитета ветеранов войны-однополчан, которые после долгих колебаний и уговоров все-таки согласились на просьбу немцев об этой встрече...

Немцев было около сорока человек, мужчин в возрасте от 70 до 90 лет. В войну им было соответственно от двадцати до сорока, и звания у них были от рядового до подполковника. Все это было дотошно зафиксировано в программе их поездки. Впервые после падения «железного занавеса» немцы из Западной Германии получили возможность проехаться по местам своих боев. В советское время такой выезд был бы невозможен, так как тогда им приходилось испрашивать разрешение даже на экскурсию в Новгород. Так они нам это объясняли. Можно было понять их нетерпение, когда они садились в автобус, чтобы отправиться к Синявинским высотам, на Невский пятачок, к другим обильно политым кровью святым местам Второй мировой войны. Там они воевали, убивая наших солдат, там же гибли и их соотечественники.И вот теперь, после того, как все эти поездки уже состоялись, они завершали свою встречу с прошлым прощальным ужином, где предполагалось выпить несколько рюмок за примирение и взаимопонимание. Так, во всяком случае, хотелось немецкой группе.

Плотной кучкой поднимались они по широкой лестнице к гардеробу, чтобы скинуть с себя осенние плащи и куртки. Несмотря на разные цвета, одежда их была похожей. Как будто они таким образом стремились и через годы сохранить верность своей военной форме и той выправке, что отличала их от гражданских лиц.

Гейнца Юнке - маленького, невзрачного жителя Бремена - я бы никогда среди них не выделил и не запомнил, если бы не одна вещь, поразившая каждого из присутствовавших, в том числе и самих немцев. Когда он скинул с себя плащ, то все увидели, что его пиджак был увешан военными наградами вермахта. Это настолько бросалось в глаза, отталкивало от него, что сразу же возникла стена неприязни, которая, к нашему удивлению, перекинулась и на остальных немцев. Старший их группы подошел к председателю Комитета ветеранов войны-однополчан генерал-майору в отставке Виктору Рожкову и стал смущенно объяснять, что для них самих это дикое недоразумение. Затем он вернулся к Юнке и стал убеждать того снять все эти, как он выразился побрякушки, тем более, что это были не оригиналы орденов и медалей, а их дубликаты. На них не было самого главного, что отличало военные знаки того времени: фашистских свастик. Согласно германским законам, настоящие награды: рыцарские и железные кресты, медали и знаки отличия с нацисткой символикой, полученные в годы войны, должны были храниться дома, подальше от людских глаз. Их ношение в общественных местах приравнивалось к пропаганде нацизма. Немецкое общество всецело поддержало это решение бурными митингами, поэтому даже дубликаты нацистских наград воспринимались как нечто преступное. Поступок Юнке был ничем иным, как вызовом, причем его дерзость и кощунство умножались тем, что вывалил он все свои награды в стане своего бывшего противника.
Уговоры старшего немецкой группы, как ни странно, на Юнке не только не подействовали, а, напротив, раззадорили его. Он стал жестикулировать, крича, что, будучи обер-ефрейтором, заслужил их в честном бою, а, не охраняя концлагеря. Он уважает награды советских ветеранов войны, которые по праву с гордостью надели их в этот вечер, потому что они тоже, как и он, рисковали своей жизнью. Не его вина в том, что девятнадцатилетним парнем он получил повестку явиться на призывной пункт и через полгода оказался под Ленинградом. Но эти его награды заслужены им честно и по справедливости.

Старший группы, да и другие немцы, поняв, что его не переспоришь, демонстративно отвернулись от него, и он оказался вдруг в одиночестве. Даже за стол к нему никто из его бывших сослуживцев садиться не стал. Вечер, между тем, продолжался. Первые тосты были произнесены, бутылки с водкой пошли по кругу. Время от времени, кто-нибудь из наших ветеранов оглядывался на столик с одиноким Юнке и смачно проходился по недобитому фашисту. Почему-то мне показалось, что история этим не закончится, а получит дальнейшее развитие, притом может быть даже и совсем неожиданное. Так оно и случилось.

Внезапно к столику Юнке направился полковник в отставке Николай Румянцев. Я знал этого человека и глубоко уважал его как высокообразованного, интеллигентного ленинградца. Воевал он на Крайнем Севере под Кандалакшей, где сражался с горными стрелками 20-й армии немецкого генерала Дитля. Хлебнул на войне всякого. Многочисленные боевые, а не юбилейные награды наглядно подтверждали это, как, впрочем, и тяжелое ранение в ногу, из-за которого он с трудом передвигался, опираясь на палку.

Румянцев кивнул мне, подзывая к себе, чтобы я, как переводчик, тоже принял участие в этой беседе. Без всякого приглашения подсел он за стол к Юнке, и сразу же, без всякого предисловия, протянул тому руку. Затем сказал: - Думается, что таким же решительным и отчаянным человеком были Вы и в бою. Как бывший фронтовой разведчик, знаю, что кресты и медали выдавали вашим солдатам не зря. «Язык», взятый нами с такими регалиями, всегда ценился вдвойне.
Забыв про окружающих, они стали оживленно разговаривать. Их интересовал солдатский быт противника, как кто питался, как воевали они со вшами, ходили в баню, разжигали костры на снегу, мерзли в наспех вырытых землянках. Вспоминали и смешные истории: как подтрунивали над «Иванами» и «Фрицами», и как оба хотели, чтобы эта проклятая война как можно скорее закончилась, разумеется, победой своей армии. Незаметно они перешли на «ты». Казалось теперь, что они знали друг друга уже с давних пор. Они были настолько похожи, что если бы не разные награды и язык, их можно было бы без всякого преувеличения принять за ветеранов-однополчан. Внезапно Румянцев предложил: «Давай сфотографируемся. Я тебе карточку потом вышлю». Они оба колоритно смотрелись: эти два пожилых человека с боевыми наградами.

Как-то постепенно шум в зале стал угасать. Взоры присутствовавших: и немцев и наших ветеранов, были обращены теперь на Румянцева и Юнке. С соседних столиков начали подтягиваться с рюмками в руках другие советские ветераны. Юнке оказался вдруг в центре внимания. То ли водка была тому причиной, раскрепостив сознание, то ли авторитет Румянцева был столь высок, но теперь почти каждый желал сфотографироваться с немцем.

На следующий день немецкая группа улетала в Германию. В аэропорту Гейнц Юнке отозвал меня в сторону и поведал, что в конце того вечера один из русских солдат отцепил свой ветеранский значок и прикрепил его к груди своего бывшего противника. Юнке сказал, что эта награда для него будет такой же почетной, как и его другие боевые регалии. Она ведь, кроме всего прочего, свидетельствует о том, что путь к примирению хотя и нелегок, но возможен и достижим.

Юрий Лебедев