Вот что рассказал мне бывший солдат вермахта Альвин Вибке, когда я побывал у него дома в деревне Замс под Гамбургом в июне 2007 года. До этого мы уже встречались в мае 2005 года, когда я сопровождал его по местам боев южнее Ладожского озера, где ему в сентябре 1942 года взрывом мины оторвало правую ногу. На этом война для него закончилась.

Родился он в 1924 году. Проживал в деревне Замс под Гамбургом. В 1939 году закончил школу, собирался стать автослесарем. В 1941 году записался добровольцем, чтобы пойти воевать, главным, однако было желание уйти из деревни. В 1942 году его, восемнадцатилетнего парня, призвали на военную службу, направили в 170-ю пехотную дивизию, вместе с которой он прибыл 28 августа 1942 года во Мгу. За день до этого 27 августа началась Первая Ладожская битва, как ее классифицируют немецкие документы. У нас она обозначается, как одна из многочисленных Синявинских операций. 170-я дивизия практически с колес была брошена в сражение. До этого она участвовала во взятии Севастополя, за что получила наименование «Крымской».

29 августа Альвин Вибке, входивший в состав 401-го пехотного полка этой дивизии был спешно направлен под Тортолово, где получил первое ранение, которое едва не стало для него смертельным. Пуля, выпущенная русским автоматчиком, по касательной на излете ударила ему в правую часть груди. Его спас металлический опознавательный жетон, у которого пулей была отбита верхняя часть, а сама она, срикошетив, запуталась в одежде. Но удар был такой силы, что Вибке потерял сознание, получил контузию и был отправлен в Латвию на лечение, которое продолжалось до 9 сентября.

Описывая все это, бывший немецкий солдат улыбается. Затем достает из шкафа небольшую коробочку и бережно ее открывает. Там рядом с его орденами и знаками за рукопашный бой и ранение лежит тот самый опознавательный жетон, и пуля, не достигшая его сердца. Он вынимает их и показывает, как она летела и куда, затем попала. Расстегивает рубашку, и я вижу шрам на его груди. Подобные истории не раз приходилось слышать о наших солдатах, но там пули или осколки чаще всего почему-то попадали в партийный или комсомольский билеты. Может быть потому, что у нас таких металлических жетонов, как у немцев, не было? Их заменяли пластмассовые трубочки, внутри которых находились бумажки с адресами, а потом по приказу Сталина в конце 1942 года и они исчезли, поскольку уж слишком большими стали казаться тогда наши потери.

Всего этого я Вибке не рассказываю. Мне хочется узнать побольше от него самого, в частности, услышать историю его тяжелого ранения. А оно произошло менее чем через месяц, 21 сентября 1942 года. Исход Первого Ладожского сражения был уже предрешен. Немцы, окружив наши части под Синявино и в районе Гайтолово, подтянув тяжелую артиллерию и используя штурмовую авиацию, методично уничтожали в болотистых лесах остатки 4-го стрелкового корпуса генерал-майора Гагена. Вокруг этого огневого мешка, который образовался в результате окружения, создавались минные поля, а вдоль троп, проложенных рядом с ними, осуществлялось патрулирование. Поздно вечером на пост заступил и Вибке. По инструкции каждый патрульный должен был двигаться по лесной тропе на расстоянии не менее 10 метров от своего товарища на случай, если последует разрыв снаряда или мины. Идти нужно было строго по дорожке, внимательно смотря под ноги.

- Я так и делал, рассказывал мне теперь Вибке. Как вдруг один из следовавших за ним солдат окликнул его.

- Я повернул голову, сделал машинально шаг в правую сторону и наступил на мину. Тут же раздался взрыв. Карабин вырвало из рук, а сам я полетел на землю. Лежу на спине, правая нога выше колена оторвана, левая также сильно поранена. Сознание абсолютно ясное и нет никакой боли. Видимо, наступил шок. Товарищи зовут меня, я хочу встать и не могу этого сделать. Они как умели, перевязали меня, затем потащили на плащ-палатке. Как сейчас помню, была удивительная тишина, ни одного выстрела не раздавалось. Я подумал, что если разорвется еще одна мина, то всем нам придет конец. Принесли меня на батальонный медицинский пункт, там положили на носилки. И тут начался артиллерийский обстрел, русские произвели огневой налет. Чудом ни в кого из нас не попали. Затем меня положили в санитарный автомобиль, где нас было четверо тяжелораненых, и сто километров тряслись мы по бревенчатой дороге в направлении Гатчины. В дороге раны сильно кровоточили, и я потерял сознание. Когда пришел в себя, то увидел солдата рядом с собой, он был донором и отдавал мне свою кровь.

- Не спросили его имя?

- Нет, но очень жалею до сих пор об этом, ведь он спас мне жизнь. Помню только серую военную форму, а как переливали кровь, это все смутно осталось в сознании. Когда голова прояснилась, почувствовал прилив сил, но моего спасителя уже не было. В октябре 42 года меня доставили в Ригу. Я был самым молодым в госпитале, и может быть, поэтому ко мне относились особенно трогательно.

- Каким было тогда Ваше душевное состояние?

- Совсем неплохим, потому что я выжил. На фоне других, у которых не было глаз, рук или они страдали от тяжелых ранений в живот, я выглядел не так уж плохо. В тыловом госпитале в Травемюнде под Любеком мне дали не только костыли, но и инвалидную коляску, типа велосипеда на трех колесах.

Вибке открывает альбом и показывает фотографию, где он изображен, сидящим на этом приспособлении. Я бы назвал это чудом техники того времени, так как сразу же вспомнил наших инвалидов войны, которые даже в конце 50-х годов, разъезжали на самодельных тележках, где вместо колес были обычные шарикоподшипники. Отталкивались они при этом деревянными палками. Зрелище было тягостным, притом, что свою убогость они старались заглушить спиртным и вечно были пьяными, умудряясь даже в таком состоянии драться с такими же как они сами инвалидами. А потом их умыкнули на остров Валаам, подальше от глаз людских, руководствуясь принципом: нет человека, нет и проблем. Там еще и в 70-ые годы был приют для них, а сегодня об их пребывании напоминает захоронение, которое так и называют кладбищем инвалидов войны.

- А что было с Вашей левой ногой, ведь ее тоже искалечила та злосчастная мина?

- Забили в ногу огромный гвоздь, это было изобретением времен войны. С тех пор у меня всякий раз возникают проблемы, когда прохожу контроль, чтобы сесть в самолет. Сразу же приборы начинают звенеть. Пришлось запастись специальным документом, удостоверяющим, что это не оружие, а обыкновенный железный штырь. Кстати, после излечения моя левая нога была признана здоровой, и потому даже без правой своей конечности я еще некоторое время считался военнообязанным. Видимо, уже сказывался дефицит в солдатах вермахта. Руки были на месте, значит, я мог стрелять даже из инвалидной коляски. Все же летом 43 года меня признали негодным к военной службе. Вернулся я к себе в деревню, стал слесарничать. В мае 1945 года в Замс пришли англичане. К несчастью их бронетранспортер налетел на мину при въезде в деревню. Озлобившись, англичане построили всех наших мужиков и наставили на нас оружие. Мой вид инвалида на костылях, видимо, несколько отрезвил их, потому расстрел не состоялся. До сих пор некоторые старожилы это вспоминают и говорят, что моя нога, вернее отсутствие ее, спасла им жизнь.

Вибке снова улыбается, вспоминая, как в тыловом госпитале в Травемюнде начальство устроило спортивные соревнования среди инвалидов. Он тогда занял первое место среди прыгунов в длину на одной ноге.

- Мы были тогда счастливы, что уцелели, и не замечали своего увечья, потому что находились в окружении таких же убогих. Мы стали единой семьей со своими горестями и радостями. Правда, сейчас, я все больше задумываюсь, ведь у меня украли жизнь полноценного человека. И ради чего? Возможно, поэтому через 60 лет я вновь поехал по местам боев под Ленинградом. Надо было вновь все прочувствовать и, наверное, уже и подвести итоги. Мне ведь осталось не так уж и много времени провести на этой земле.

- А что Вам больше всего запомнилось в поездке по местам боев, интересуюсь я?
- То, что посчастливилось совершенно случайно встретить бывшего русского солдата, который тоже хлебнул лиха на войне. Правда, слава Богу, руки и ноги у него на месте. Он стал после войны художником и теперь как раз оформлял декорацию в Музее - диораме «Прорыв блокады Ленинграда» на правом берегу Невы у города Кировска. Когда он узнал, что я воевал здесь, то пригласил спуститься к нему прямо в декоративную траншею, и мы сфотографировались, да еще и руки пожали друг другу. Теперь эта фотография хранится у меня дома на видном месте, как напоминание и о войне, и о послевоенном мирном времени.

С Альвином Вибке мы расставались уже под вечер. Пожимая его крепкую руку, я пожелал ему оставаться таким же бодрым еще долгие годы, и пригласил вновь приехать в Петербург. Не знаю, удастся ли ему сделать это по причине здоровья и возраста, но я уверен, что он вновь встретит доброжелательное отношение к себе. Тем, кто приходит в Россию без оружия, у нас всегда рады.

Юрий Лебедев

Август 2007 года

Санкт-Петербург