В этот раз за накрытым столом в Гамбургском клубе Санкт-Петербурга оставались пустые места. Немцев приехало лишь двадцать человек, в два раза меньше, чем в былые годы российско-германского примирения над солдатскими могилами. Впервые в составе немецкой группы не было ни одного ветерана войны. Кризис возраста достиг своей вершины. Сегодня самому юному участнику Второй мировой войны, что с русской, что с немецкой стороны уже за восемьдесят лет...

В таком возрасте совершают длительные перелеты и решаются на путешествия по российским бескрайним просторам лишь единицы иностранных ветеранов войны, и то, лишь в том случае, если они твердо уверены, что их в нужную минуту поддержат русские друзья.Среди родственников погибших немецких солдат, приехавших летом 2009 года в Санкт-Петербург, был и Эгон Герль. Высокий, плотного спортивного телосложения 75-летний стеклодув из Баварии привлекал внимание не только своим громким голосом, но и южно-немецким раскатистым «р», по которому его тотчас же можно было отличить от другого жителя Германии. Эгон был одним из участников туристической группы, приехавших в Петербург по линии Народного союза Германии, чтобы еще раз пройти последний путь своих отцов.
После подписания в 1992 году российско-германского соглашения по уходу за воинскими захоронениями в места бывших ожесточенных боев хлынули потоком родственники погибших немецких солдат. Оказалось, что почти полвека они не теряли надежды узнать, где в далекой и чуждой им России погребен дорогой им человек. В первую очередь, это были вдовы, так никогда больше и не вышедшие замуж, дети погибших солдат, но были также и внуки, которым вдруг стало интересно узнать, а что же делал на чужбине в годы войны их дед. И все-таки основную часть приезжих немцев составляли однополчане погибших. Их влекло в Россию стремление вновь вспомнить годы былой юности, самого прекрасного времени в жизни любого человека, даже, несмотря на то, что это время пришлось на войну. Ведь тогда они были сильными, здоровыми и красивыми.

Около пятнадцати лет с возрастающей интенсивностью продолжались такие поездки. Под Санкт-Петербургом побывали сотни бывших солдат вермахта, которые, к своему удивлению, достаточно редко встречали неприязненное отношение. Чаще всего бывало наоборот. Когда же вдруг находились местные жители из деревень, где на постое пребывали в 1941 – 1944 годах немецкие солдаты, то между ними не возникало стены враждебности, а напротив, они начинали вспоминать светлые эпизоды тогдашней жизни. Меня поначалу это озадачивало: как же так, пришли бывшие оккупанты, оставившие после себя сожженные деревни, не гнушавшиеся разбоем и надругательствами над людьми? И вдруг такое дружелюбное отношение. Поначалу я это относил на счет отходчивой русской души, незлобивого характера русского человека, но потом понял, что дело, скорее всего в другом. Видимо, действительно, между немецкими солдатами и русским населением, с которым они вместе вынуждены были сосуществовать под одной крышей, нередко устанавливались нормальные человеческие отношения. Этого просто требовала логика жизни военного времени, которая строилась по принципу: будешь жить в ладу, терпя вместе невзгоды, легче станет обоим. Кроме того, как я убедился в процессе работы в акции Примирения, в современную Россию приезжали те, у кого совесть не была запятнана кровью невинно убиенных людей. Да, они стреляли, но, как утверждали, по вооруженному противнику. А вот тем, кто вершил преступления, страх перед расплатой за содеянное, видимо, не позволял пускаться в такие поездки.

Одним из немецких солдат, деливших кров и еду с русскими людьми, был и обер-ефрейтор Макс Герль, отец баварца Эгона. Родившийся в начале двадцатого века в семье потомственных стеклодувов, происходивших из маленького южно-германского города Цвизель, он вдруг в 38 лет решил добровольцем записаться в вермахт, который и определил его последующую судьбу. В 1940 году отец четырех детей усмотрел в военной службе возможность решения своих финансовых проблем. Мы привыкли видеть в немецком солдате времен Второй мировой войны фашиста, оккупанта, изверга и прочего недруга, а, оказывается, все могло быть и по-иному, как к примеру в случае с Максом Герлем. Ему просто нужны были деньги, чтобы содержать многодетную семью. По закону о воинской повинности сам он в этом случае переходил на казенное содержание, а семье ежемесячно переводилась сумма, дающая право на достаточно сносное существование. Армия как раз и предоставляла такую возможность. Тем более, что первые месяцы войны во Франции, где оказался Герль, выглядели прогулкой, о чем он подробно рассказывал в своих письмах родственникам.Но такая безоблачная жизнь под жарким французским солнцем продолжалась недолго. Уже осенью 1941 года батальон горно-стрелковых егерей, где проходили службу физически закаленные солдаты, к числу которых относился и Макс Герль, перебросили под Ленинград. На северо-восточном фронте советская армия все чаще стала бить оккупантов, для которых, в конце концов, наступил период «латания прорех», когда спешно с одного кризисного участка на другой отправляли целые подразделения в качестве своеобразных «пожарных команд». Одной из таких команд и стал батальон, где служил Макс Герль. Ряд современных военных историков, кстати, утверждает, что этот немецкий опыт боев под Ленинградом потом послужил американцам в качестве примера по созданию мобильных соединений. Сейчас этот метод с успехом применяется и в других современных армиях, и лег в основу новой военной реформы в России.

Для Герля под Ленинградом наступила совсем другая жизнь, полная лишений, где победы уже чередовались с поражениями и гибелью однополчан. Их все больше оставалось навечно лежать в далекой враждебной России. 19 февраля 1942 года Макс Герль был ранен осколком снаряда в бедро. Ранение оказалось настолько тяжелым, что, несмотря на попытки немецких врачей, спасти его не удалось. Умер он 6 марта 1942 года, в день своего 40-летия. Так даты рождения и смерти по злой иронии судьбы слились для него воедино. До этого, правда, Герль успел еще побывать в отпуске в своем Цвизеле на рождественских каникулах в декабре 1941 года. Прощаясь с родственниками перед возвращением в Россию, он предчувствовал, что домой никогда больше не вернется. Так оно и случилось.
Похоронили обер-ефрейтора в Никольском под Гатчиной. До 1992 года сведения о могиле Макса Герля оставались неизвестными для его родных. Но затем те получили известие от Народного союза Германии о том, что останки немецкого солдата обнаружены Службой перезахоронений и перевезены на сборное немецкое солдатское кладбище в Сологубовку под Мгой. Там он в конце 90-х годов и нашел свое последнее и вечное упокоение, а родственникам переслали найденные личные вещи убитого вместе с его смертным медальоном. Это была половинка алюминиевого жетона с указанием группы крови и номера учебного подразделения, где начинал службу новобранец.

Казалось бы, после того, как раскрылась еще одна достаточно типичная судьба погибшего солдата Второй мировой войны, можно было бы и поставить точку во всей в этой истории. Однако в ней вдруг нашлось неожиданное развитие, о котором необходимо рассказать, отдав дань благодарности родственникам погибшего немецкого солдата, в первую очередь, одному из его сыновей – Эгону Герлю.Когда мы с ним уединились от тех, кто праздновал российско-германское примирение, то он показал мне несколько фотографий, начиная с довоенного периода по настоящее время. После этого стало ясно, насколько глубоко чтит Эгон Герль память о своем отце. Когда ему сообщили о переносе останков отца в Сологубовку, то он решил установить на месте нового захоронения символический деревянный крест, на котором написал имя дорогого ему человека.
На следующий год он вновь приехал сюда, уже со своей сестрой, и прикрепил рядом с крестом фотографию отца. А еще через некоторое время на немецком солдатском кладбище появилась плита с именем, датой рождения и смерти, то есть все было сделано так, как принято на кладбищах в современной Германии. Незадолго до этого в Цвизеле у семейной могилы Герлей также была установлена аналогичная плита. Получилось так, что память об этом солдате объединена сегодня в России и Германии одинаковым надгробием.
Во всей этой истории имеется еще один примечательный аспект, который уходит своими корнями в первые послевоенные годы. В 1946 году на пустыре у окраины Цвизеля учащиеся столярной мастерской по инициативе бургомистрата вырезали около ста деревянных памятных знаков с указаниями имен, дат рождения и смерти горожан, которых война обрекла на вечное пристанище на чужбине. Один из таких памятных знаков увековечил и имя Макса Герля. Так выросло символическое солдатское кладбище, где на самом деле не было ни одного захороненного человека. Со временем надгробные знаки обветшали, мастерскую перевели в другой город, и инициатива самой собою затухла. Но память о ней осталась, в том числе и в виде фотографии, как документа того времени.Вот такая история была услышана от одного из двадцати немецких участников последней встречи в Гамбургском клубе. У остальных девятнадцати человек имеется также своя история. Все они похожи тем, что связаны гибелью близкого им человека. Вместе с тем, горе любого из них индивидуально. Для кого-то оно и до сих пор остается щемящей раной, кто-то приехал в Петербург просто из чувства долга, чтобы отдать дань памяти ближайшему родственнику. В любом случае жест этих людей благороден и внушает большое уважение своим достойным примером.Поэтому я и решил рассказать о нем.

Юрий Лебедев
Июнь 2009 года
Санкт-Петербург