Глава из книги Сергея Ачильдиева  "Постижение Петербурга"

…И весь траурный город плыл
По неведомому назначенью,
По Неве или против теченья…
Анна Ахматова. Поэма без героя

На седьмой день войны, 28 июня 1941 года, в соответствии с решением ЦК ВКП(б) и СНК СССР, Военный совет Северного фронта принял «Постановление об организации эвакуации населения и материальных ценностей». В этом документе, как в зеркале, отразился тот панический страх, который испытала
партийно-советская элита, когда на страну обрушились нацистские полчища. «В первую очередь, — говорилось в постановлении, — эвакуации подлежат... квалифицированные рабочие, инженеры и служащие вместе с... предприятиями, население, в первую очередь молодёжь, годная для военной службы, ответственные и партийные работники» (1, с. 39–40). О детях, женщинах, стариках, инвалидах и больных — ни слова, главное — чтобы уцелела номенклатура, а также те, кто должен её защищать.

Однако вскоре, когда миновал первый шок, они спохватились: партийные и государственные функционеры были приставлены к делу, призывники посланы на фронт, все способные работать — к станкам, а не способные к труду, так и быть, отправлены в тыл.

Впрочем, и после этого эвакуация из Ленинграда проводилась при полном игнорировании складывающейся обстановки. Так, поначалу сотни тысяч детей вывозили почему-то не на восток, а в районы Ленинградской области, навстречу молниеносно продвигавшимся дивизиям вермахта. Это продолжали делать и тогда, когда противник, выйдя на дальние подступы к Ленинграду, принялся бомбить железнодорожные пути, связывающие город со страной. Больше того, так называемая ближняя эвакуация детей упорно осуществлялась уже одновременно с реэвакуацией, в ходе которой воспитательницы вместе с детскими яслями и садами, а также школьниками младших классов под обстрелами и бомбёжками стремились как можно скорей вернуться домой.

Спустя годы некоторые мемуаристы пытались уверить читателя, будто «всех ребят, которые были так поспешно вывезены не в тыл страны, а ближе к фронту, удалось обратно перевезти в Ленинград» (12, с. 63).

Однако на самом деле это не так. Немало детей было ранено или погибло, а кто-то так и остался на оккупированной территории. Никаких конкретных данных о маленьких ленинградцах, раненных, погибших и оставшихся в захваченных врагом районах, нет. Даже из «Отчёта городской эвакуационной комиссии об эвакуации из Ленинграда с 29 июня 1941 г. по 15 апреля 1942 г.», имевшем, кстати, гриф «Секретно», можно узнать только одно: обратно в Ленинград было возвращено 175 400 детей; но сколько перед тем вывезли навстречу противнику, сколько погибло от снарядов и бомб, сколько было ранено — про это опять-таки ничего
не говорится (2, с. 301).

 О той трагедии сохранились лишь отрывочные сведения, собранные историками. Как, например, это, из книги Абрама Бурова «Блокада день за днём»: «18 июля, пятница. …На станции Лычково фашистские лётчики подвергли сегодня зверской бомбардировке и обстрелу эшелон с детьми. Это были ленинградские малыши, которых в самом начале войны вывезли в Лычковский район, а теперь возвращали в Ленинград. 17 ребят погибло» (5, с. 27).

Эвакуация взрослого населения Ленинграда тоже осуществлялась, мягко говоря, весьма странно. В приказном порядке город покидали только работники ряда предприятий и учреждений, перебазируемых вглубь страны, да те, кто подлежал административному выселению: немцы, финны и прочие «политически
неблагонадёжные». Остальные должны были делать самостоятельный выбор.

Здравый смысл подсказывал ленинградцам: надо уезжать! Казалось бы, уж они-то, в отличие от жителей других городов страны, знали, что Красная армия не готова к войне. Совсем недавно, во время финской кампании, Ленинград оказался прифронтовым городом, и его жители получили возможность воочию убедиться, насколько слабо вооружены советские бойцы и как плохо умеют воевать командиры. Тогда первые ожидания лёгкой победы быстро сменились разочарованием: сначала об этом рассказывали раненые, лежавшие в
питерских госпиталях, а потом, когда после неимоверных лишений и потерь победа всё же была достигнута, — родные и друзья, возвращавшиеся из района боевых действий.

Тем не менее многие ленинградцы не хотели покидать родные дома. На многочисленных митингах, в газетах и по радио изо дня в день звучали заклинания политических и военных руководителей города, авторитетных
деятелей культуры: «Фашисты никогда не войдут в Ленинград!». Это создавало атмосферу уверенности в скорой победе. К тому же все ещё хорошо помнили неоднократные предвоенные заверения вождей, что врага будем бить только на его территории. Поэтому складывалось ощущение, будто неудачи первых недель
кратковременны и вот-вот всё пойдёт так, как обещала и продолжает обещать всесильная пропаганда. К тому же люди боялись оставить своё жильё, вещи, нажитые чаще всего непосильным трудом. Большинство женщин, кроме того, не имели денежных запасов хотя бы на первое время, поскольку сберкассы выдавали не больше 200 рублей, а военные аттестаты, по которым поступали деньги от ушедших на фронт мужей, братьев, отцов и сыновей, в военной неразберихе на просторах огромной страны могли затеряться, и на что тогда придётся кормить детей? Да и куда было ехать? В 1941 году значительную часть населения Ленинграда составляли недавние выходцы из деревень, посёлков и маленьких городов, слишком хорошо знавшие, в какой нищете находится почти вся Россия за пределами обеих столиц.

Эта дилемма «ехать — не ехать» разделила ленинградцев надвое: одни были полны решимости остаться и смотрели на эвакуирующихся как на трусов и предателей, а те, кто всё же уезжал, нередко обвиняли остающихся в желании дождаться фашистов и переметнуться к врагу.

В итоге к началу сентября из Ленинграда вывезли всего 488 703 человека (2, с. 301), хотя, по признанию некоторых участников событий, сделанному уже в годы хрущёвской оттепели, «необходимо было вывезти в два-три раза больше» (12, с. 64). Восьмого числа, когда противник окончательно замкнул кольцо вокруг
города, в Ленинграде оставались 2 миллиона 544 тысячи мирных граждан. Причём около половины из них нигде не работали. В продуктовых карточках не работавшие именовались со всей безжалостностью военного времени — иждивенцы.

И ещё один тягостный итог: примерно пятую часть оказавшихся в блокадном плену, составляли дети. Правда, в советской истории обычно говорилось, что детей было лишь 400 тысяч, но это тоже не соответствовало действительности. По архивным данным, 6 сентября, то есть всего за два дня до начала блокады, было выдано 459 200 детских продуктовых карточек (9, с. 120). Однако и это было далеко не всё, потому что детские карточки выдавались только детям не старше одиннадцати лет.

До сих пор никто не может объяснить, почему же подростки, чей бурно растущий организм требует усиленного питания, вдруг тоже были причислены к взрослым, точней — к иждивенцам (без паспорта начали принимать на работу лишь в 1942 году), а значит, первыми были обречены на голодную смерть. И почему именно после одиннадцати лет, не раньше и не позже?

Возможно, разгадка кроется в статье 12 Уголовного кодекса РСФСР, принятой 25 ноября 1935 года на основании постановления ЦИК и СНК СССР в качестве дополнения к кодексу: «Несовершеннолетние, достигшие двенадцатилетнего возраста, уличённые в совершении краж, в причинении насилия, телесных
повреждений, увечий, в убийстве или в попытке к убийству, привлекаются к уголовному суду с применением всех мер уголовного наказания» (3, с. 7, 172). «Все меры наказания» — означало самые жестокие приговоры, включая расстрел. Так в своё время «лучший друг детей» Иосиф Сталин позаботился о дочерях и сыновьях «врагов народа», поэтому нет ничего удивительного, что с началом блокады его верный соратник Андрей Жданов распространил идею Верховного вождя на всех ленинградских подростков.

Параллельные заметки. Городские власти впервые по-настоящему осознали важность массовой эвакуации лишь после того, как противник перерезал все 12 железнодорожных направлений и все автомагистрали, связывающие Ленинград со страной. 4 сентября Военный Совет Ленинградского фронта дал указание в кратчайший срок переправить в тыл 1,2 млн. человек. Железной дорогой — до Шлиссельбурга, а там —  по воде через Ладожское озеро. Но задача была уже явно невыполнимой, тем более через несколько дней враг захватил и этот, последний свободный коридор.

И всё же эвакуация продолжалась даже после начала блокады. С конца ноября до конца декабря 1941 года самолётами из города было вывезено 35 114 человек (9, с. 199), а с 22 января до середины апреля 1942-го по ладожской трассе — ещё 554 186 (9, с. 200).

Излишне говорить, что эвакуация из блокированного города была сопряжена с огромным риском. Герой войны Ольга Лисикова, осенью сорок первого совершившая на своём транспортном самолёте не один десяток рейсов в блокадный Ленинград, рассказывала мне, что летали всегда только днём: «Ночью лететь было нельзя, ведь тогда мы открыли бы коридор вражеским бомбардировщикам. Шли строем по шесть-семь машин, прижавшись к самой земле. В верхней части фюзеляжа, на турели, —  крупнокалиберный пулемёт:
единственная наша защита, не считая, конечно, личного опыта».
Несмотря на условия полётов, благодаря тому самому опыту потери бортов были всё же редки. Намного больше жертв приносил путь через Ладогу: машины то и дело подвергались артобстрелам и бомбёжкам, нередко проваливались в полыньи, едва живые блокадники замерзали в неотапливаемых фургонах и автобусах. Недаром сами ленинградцы «Дорогу жизни» называли «Дорогой смерти»…

*    *    *

В Первую мировую войну обе российские столицы ощутили продовольственные трудности лишь через два с лишним года, в конце 1916-го. Теперь уже 26 июня 1941-го, на четвёртый день после вступления страны во Вторую мировую войну, в Кремле состоялось большое совещание под председательством заместителя главы правительства Николая Булганина, с участием многих наркомов СССР и РСФСР, а также руководителей Госплана. На повестке дня стоял один вопрос: введение карточной системы. Дмитрий Павлов, в те дни нарком торговли Российской Федерации, спустя несколько десятилетий вынужден был признать, что в начале Великой Отечественной «имевшиеся запасы продовольствия не могли обеспечить свободную продажу на длительный срок…» (13, с. 38).

Так благодаря колхозному строю уже 18 июля в Москве и Ленинграде, Московской и Ленинградской областях, а затем и по всей стране было введено нормированное питание.
В конце 1930-х годов в Ленинград ежесуточно прибывало 250 вагонов с продовольствием, и снабжение, по сравнению с другими крупнейшими областными центрами, было хорошим, а уж по сравнению с небольшими
городами и посёлками — просто отличным. Однако крупных запасов в городе не было. Если по нынешним нормам склады, на случай непредвиденных обстоятельств, хранят неприкосновенные продовольственные ресурсы, которых должно хватить в среднем на 90 суток, то к 21 июня 1941 года «…запасы на ленинградских базах составляли: муки, включая зерно портовых элеваторов, предназначенное для экспорта, — на 52 дня, круп на 89, мяса — на 38, масла животного — на 47, масла растительного — на 29 (9, с. 127)…

Рядовые ленинградцы, конечно, не могли знать этих цифр, которые являлись государственной тайной. Но наученные горьким опытом всё той же недавней войны с Финляндией, когда — особенно поначалу — на продуктовом рынке города царил настоящий хаос, они сразу, ещё 22 июня, бросились скупать в магазинах сахар, соль, бакалейные товары, консервы, шоколад… Казалось, и властям Ленинграда житейская логика подсказывала необходимость принятия всех мер для скорейшего создания в городе продовольственных ресурсов. Однако этого сделано не было. Наоборот, упускались возможности, которые предоставлял случай, и щедро тратилось то, что имелось.

До самого конца августа ленинградцы и подумать не могли, что их ожидает жесточайший массовый голод. Даже по карточкам можно было питаться вполне сносно: ежедневно хлеб отпускался рабочим и инженерам по 800 граммов, служащим — по 600, детям и иждивенцам — по 400. И это не считая других видов продуктов. К тому же всю вторую половину лета магазины свободно торговали  продуктами по завышенным, так называемым коммерческим ценам. А со 2 августа, по решению Ленгорсовета, открылись две продовольственные базы, на которых продавались «подарки бойцам», «с этих баз управлению продторгами
Ленинграда разрешалось продать до 200 т высококалорийных продуктов — шоколада, какао, шоколадных конфет…» (9, с. 128–129).

Параллельные заметки. Хлебный паёк, поначалу столь щедрый, но очень скоро урезанный до гибельно мизерного, в ждановском блокадном Ленинграде распределялся по тому же самому принципу, что и в зиновьевском блокадном Петрограде. Разница лишь в том, что после революции была введена ещё одна
категория горожан — «лица не рабочие и не служащие, живущие своим трудом» (то есть лица, занимающиеся частной практикой, которые к началу 1940-х под нажимом большевистского режима почти исчезли), а иждивенцы именовались «нетрудовыми элементами».

Имя Зиновьева было вычеркнуто из всех советских святцев, но опыт его администрации, как видим, использовался в городе неукоснительно: кто не работает — то есть старики, дети, инвалиды, — пусть подыхают.

* * *

Вплоть до самого конца августа 1941 года власти Ленинграда не задумывались о перспективах продовольственного снабжения города. Когда ещё в первые недели войны Жданову доложили, что в Ленинград повернули эшелоны с продуктами, направлявшиеся в Германию по договору 1939 года, он распорядился их не принимать. А когда противник, захватив Прибалтику, вторгся в Псковскую и Новгородскую области, все спасённые материальные ценности, в том числе около 3 млн. пудов зерна, при молчаливом согласии ленинградского руководства были направлены на восток в обход города. Плюс ко всему в течение лета из Ленинграда не раз вывозились продукты для эвакуированных в отдалённые местности детей: так, лишь 7 августа в Кировскую область было отгружено 30 т сахара, 11 т масла и тонны других продуктов (9, с. 91).

Только после того, как вражеские войска заняли станцию Мга, горком партии и исполком Ленгорсовета, спохватившись, впервые провели инвентаризацию продуктов питания, а также пищевого сырья, имеющихся на базах и в магазинах. Запасы, как выяснилось, были мизерны: муки — на 14 дней, крупы — на 23, мяса и мясопродуктов — на 19, жиров — на 21 (9, с. 129). И опять-таки: элементарная логика подсказывала — мало взять на строжайший учёт каждый грамм продовольствия, надо вдобавок принять все меры для его сохранения, рассредоточив имеющиеся ресурсы на объектах, которые наименее уязвимы при авианалётах и максимально безопасны при возникновении пожаров. Однако эти меры тоже не были приняты, и в первый же блокадный день в результате вражеской бомбардировки крупнейшие, Бадаевские, склады сгорели дотла. Эти
деревянные строения, возведённые в 1914 году купцом Растеряевым, стояли всего в десяти метрах друг от друга и от начинённых напалмом бомб вспыхнули мгновенно.

Уже 2 сентября городские власти были вынуждены пойти на первое снижение норм отпуска хлеба: рабочим и ИТР — с 800 граммов до 600, служащим — с 600 до 400, детям и иждивенцам — с 400 до 300. Через десять дней последовало новое сокращение хлебного пайка: для жителей первой категории — до 400 граммов, второй и третьей — до 200. Но фактически нормы были ещё ниже, ведь с шестого числа в хлеб стали добавлять ячменную, овсяную муку и солод, затем — отруби соевой муки и жмыхов. Уже в середине двадцатых чисел сентября в каждой буханке примеси составляли 40 процентов, а значит, питательные свойства хлеба резко упали.

Завозом продовольствия всерьёз занялись тоже только с началом блокады. Причём возглавляли эту работу москвичи: сначала Дмитрий Павлов — уполномоченный ГКО по продовольственному снабжению войск Ленинградского фронта и населения Ленинграда (сентябрь 1941 — январь 1942), затем Алексей Косыгин — уполномоченный ГКО в Ленинграде (январь — июль 1942).


Параллельные заметки. Страх голода всегда гнездился в сознании жителей северной столицы, как, пожалуй, ни одном другого крупного российского города. Удалённый от плодородных земель и основных торговых путей Петербург ещё в XVIII веке при малейшем неурожае клал зубы на полку. Относительно сытыми были вторая половина XIX века и начало ХХ. А потом грянули петроградская блокада 1918–1921 годов и полуголодные 1928–1935 годы, когда в стране действовала карточная система.

В ту пору мало кто из ленинградцев имел дачный участок или более или менее приличные накопления, поэтому большинство сидело лишь на том скудном пайке, который отоваривали по карточкам. «Люди постарше ещё помнили деликатесы, а дети о них уже не знали, — пишет Елена Игнатова. — Ленинградка Л. А. Дукельская рассказывала, как родители решили сделать ей подарок — сдали какую-то вещицу в Торгсин и купили пирожное. Вся семья собралась смотреть, как она будет есть пирожное, девочка попробовала и отложила его — хлеб гораздо вкуснее» (8, с. 750–751).

Случались и голодные смерти: весной 1932-го пенсионеров из числа «нетрудовых элементов» лишили хлебных карточек, и чудом уцелевшие, последние старики- аристократы тихо, незаметно уходили в мир иной.


В первые годы после Великой Отечественной войны в советской литературе ничего не говорилось о том, почему уже в начале осени 1941 года Ленинград вдруг оказался на пороге голодной смерти. Даже в 1960-е, когда цензура на время ослабила тугую удавку, авторы, рассказывая, как ленинградское руководство ни в июле, ни в августе не догадалось позаботиться о массовой эвакуации гражданского населения и обеспечении продовольственных резервов, называли это всего лишь ошибками (12, с. 61–62), вполне закономерными при
тех обстоятельствах. Например, заместитель председателя Исполкома Ленсовета и председатель городской плановой комиссии военных лет Николай Манаков, пытаясь хоть как-то объяснить преступные действия своего начальства, писал: «С некоторым опозданием, вызванным крайней занятостью боевыми операциями, Военный совет фронта, по требованию Государственного Комитета Обороны, начал принимать меры по строжайшей экономии продовольствия» (11, с. 94). Можно подумать, входившие в Военный совет
Ленинградского фронта Андрей Жданов и некоторые другие представители городской номенклатуры непосредственно участвовали в организации боев, а члены ГКО были меньше заняты военными операциями.

На самом деле не надо было быть крупным стратегом, чтобы задолго до трагического сентября понять, какие тяжелейшие испытания ожидают Ленинград в самом скором будущем. К 10 июля 1941 года германская группа армий «Север» превосходила Северо-Западный фронт по числу военнослужащих в 3,2 раза, по миномётам — в 7,6, по орудиям — почти вчетверо, а по танкам и бронемашинам — вдвое. И реальных перспектив хоть как-то поправить это соотношение сил у Ворошилова и Жданова не было. Каждый новый день со всё большей очевидностью доказывал: появление гитлеровцев непосредственно у стен города — лишь вопрос времени.

Попытки сконцентрировать все резервы на направлениях основных ударов противника, героизм солдат и ополченцев не могли остановить вражеское наступление. На протяжении нескольких сотен километров, остававшихся до окраин города, перед врагом не было ни природных, ни искусственных преград, кроме спешно возведённого Лужского рубежа.

Очевидное скрыть невозможно. В течение всего июля и августа первого лета войны ленинградские властители не способны были выделить из череды текущих проблем две наиболее главные — массовая эвакуация и обеспечение продовольственных запасов. Назвать это ошибкой невозможно, это было преступление.

Тем не менее миф об «ошибках» в преддверии блокады и в самый тяжёлый её первый год держался вплоть до самого конца советского режима. Нельзя было упоминать не только об упущениях ленинградских руководителей, но и о случаях каннибализма, настроениях блокадников, противоречащих официальной
историографии, — в частности, о недовольстве властями, случаях межнациональной напряжённости, требованиях объявить Ленинград открытым городом… Цензура требовала прославлять героизм защитников, а также жителей осаждённого города и винить в блокадной трагедии исключительно фашистов. Не случайно из «Блокадной книги» Алеся Адамовича и Даниила Гранина, опубликованной в 1979 году в журнале «Новый мир», цензоры изъяли 62 «опасных» отрывка.

В предисловии к книге Гаррисона Солсбери «900 дней», которая полностью вышла в России уже после крушения советской власти, Алесь Адамович писал: «Партия-государство определяла, распределяла не только материальные ресурсы, она претендовала и на то, чтобы регулировать, “распределять” и наши эмоции, переживания: вам по этому поводу столько положено слёз и  печали, а по тому — столько. И ни слезинки больше!» (14, с. 7–8).

Но была и другая, куда более важная причина. Истина всеми силами скрывалась
потому, что незамедлительно стала бы обвинительным заключением как отдельным руководителям, так и всему коммунистическому строю. Не случайно на Нюрнбергском процессе, в отличие, например, от эмигрантского польского правительства в Лондоне, которое представило документ 1942 года «Как немцы
убивают голодом Польшу», советская делегация не стала поднимать вопрос о том, как нацисты морили голодом осаждённый Ленинград. В Кремле понимали: узнав правду о ленинградской блокаде, нельзя не задуматься о том, что такое масштабное злодеяние нацисты не сумели бы совершить в одиночку, без
советских сообщников.

*    *    *

Чудовищные провалы в подготовке Ленинграда к длительной осаде легче всего объяснить несоответствием Андрея Жданова занимаемой им должности секретаря Ленинградского обкома и горкома партии, то есть главы города. Действительно, этот человек являлся мастером закулисных интриг, идеологических погромов и расправ с «врагами народа», но совершенно не был способен управлять мегаполисом в условиях войны, в особенности, когда инициатива всецело принадлежала противнику. Неутомимый кабинетный труженик, он видел жизнь только из-за стола президиума и не знал её, а потому, надо полагать, боялся. Он не выезжал на фронт или на промышленные предприятия и, вообще, в течение всей войны покидал Смольный лишь в
исключительных случаях.

Однако дело было не только в профессиональных и личных качествах
«несгибаемого большевика»...

В первой половине 1941 года Жданов жил и работал в Москве, наезжая в Ленинград, свою вотчину, лишь время от времени. В четверг, 19 июня, он — единственный среди высшего руководства страны — ушёл в очередной отпуск. Причём отправился не по соседству в Подмосковье, а на Чёрное море, в Сочи. И это всего за три дня до начала войны, несмотря на то что уже со всех сторон в Кремль стекалась информация, когда и в котором часу начнётся гитлеровская агрессия, сколько дивизий будут участвовать в нападении, сколько
самолётов, танков и орудий имеет на вооружении армия вторжения.

Как известно, Сталин считал эти сообщения вражескими кознями — не то желанием третьих стран столкнуть Германию и Россию в смертельной схватке, не то попытками самих немцев спровоцировать русских, чтобы иметь повод напасть на СССР, его же объявив агрессором. Это сталинское мнение в сочетании с обилием явно достоверных предупреждений о скорой угрозе, исходящих к тому же из совершенно разных источников, не раз ставило в тупик отечественных и зарубежных исследователей. При этом учитывались и
психологические особенности диктатора (подозрительность, упрямство, вера в непогрешимость собственных прогнозов), и особенности выстроенной им тоталитарной системы, в которой всё решал только властелин и даже приближённые смертельно боялись прогневать его своим несогласием.

Однако обычно упускалась из виду биография Сталина. До 1941 года он всего несколько раз выезжал за рубеж, к тому же очень давно и на короткие сроки: в апреле 1906-го — в Стокгольм на IV съезд РСДРП, в апреле–мае 1907-го — в Лондон на V съезд РСДРП, и, наконец, дважды, в ноябре и в конце декабря 1912-го, — в Краков на совещание ЦК с партийными работниками. Сталин не знал, не понимал и не любил заграницу. Ему был плохо знаком менталитет европейцев и американцев, в том числе крупных западных политических деятелей, ни с одним из которых (за исключением И. Риббентропа и Ё. Мацуоки, министров иностранных дел Германии и Японии) он к тому времени ещё лично не встречался.

Однако, если Сталин в июне 1941-го и вправду был искренне убеждён, что войну в ближайшее время каким-то образом удастся предотвратить, он, тем не менее, явно был далёк от того, чтобы полностью игнорировать вероятность близящегося вторжения нацистской Германии. Об этом свидетельствует ряд мероприятий первой половины 1941 года, направленных на укрепление обороноспособности страны. И всё же 19 июня, когда в Кремле с каждым днём всё возрастало напряжение в ожидании грядущих событий, Жданов вдруг уехал
в отпуск. Сам, без разрешения Сталина, он этого сделать, конечно, не мог.

Но почему Сталин дал на это согласие, до сих пор остаётся тайной.