.

В своей статье «Снаряды рвутся в Павловске» А.И. Зеленова рассказала о встрече с майором Семеном Николаевичем Борщевым, окончившим войну в звании генерала и приехавшем много лет спустя в Павловск, чтобы вернуться памятью к героическим дням боев августа – сентября 1941 года.

Мы печатаем отрывок из книги С.Н.Борщева «От Невы до Эльбы», вышедшей в издательстве «Лениздат» в 1973г. Материал подготовлен М. А. Павловым, - председателем Совета ветеранов 85-ой Павловской Краснознамённой стрелковой дивизии, освобождавшей наш город от фашистов в январе 1944 года.

...Весь день 27 августа на станцию Павловск прибывали эшелоны. Полковники А. Л. Бондарев и А. И. Королев были вызваны в Смольный, в штаб фронта. Комдив приказал мне руководить выгрузкой полков.

Батальоны 402-го полка подполковника Ермакова без промедления направлялись в Антропшино,260-го полка — майора Брыгина — в Тярлево и Глазово, 462-го полка — подполковника Кашинского — в Московскую Славянку и Ям-Ижору.

Больше всего я опасался за нашу дивизионную артиллерию. В тяжелых изнурительных летних боях мы полностью сохранили свои 412-й гаубичный и 453-й артиллерийский полки, поэтому непростительно было бы сейчас потерять под бомбежкой даже одно орудие. Я приказал командирам полков строго соблюдать маскировку и ускорить выгрузку. Все обошлось как нельзя лучше. В районы сосредоточения полки прибыли вовремя, незамеченные вражеской авиацией.

Интенданта дивизии капитана И. Д. Кривулю вызвали в управление тыла фронта. Он позвонил мне и сообщил, что его принял начальник тыла генерал-лейтенант Лагунов и потребовал заявки на все необходимое для обеспечения дивизии.

— Бегаю из кабинета в кабинет, выписываю наряды, устал чертовски, — кричал в трубку Кривуля. — Но рад — дают все, что нам надо.

Обрадовался и я — ведь после эвакуации на Валаам личный состав дивизии питался лишь сухарями и консервами.

Штаб дивизии обосновался в казармах военного городка на окраине Слуцка. Бондарев и Королев еще находились в Ленинграде.

Утром 28 августа я с группой штабных командиров выехал за город. Признаться, вначале, когда мы отправлялись на рекогносцировку, настроение у меня было приподнятое. «Во-первых, — размышлял я, — хотя дивизии и предстоит действовать на главном направлении, но зато на узком участке, в то время как раньше она вела оборонительные бои на участке в 62 километра по фронту и в полуокружении; во-вторых, если до этого в лесах Карелии мы сражались без танков и авиации, то здесь, под Ленинградом, нам предстоит вести бои в тесном взаимодействии с ними».

Но стоило нашей машине выехать на Московское шоссе, как настроение мое сразу упало. Навстречу нам вдоль обочин группами и в одиночку устало шли красноармейцы в грязных, просаленных гимнастерках. О многом говорили их исхудалые, землистые лица. Шли по шоссе и толпы беженцев: старики, женщины, дети. Они тащили тележки, груженные домашним скарбом. Было ясное утро, каждая травинка, казалось, радовалась солнцу, только люди понуро брели и брели, глядя себе под ноги...

С нами поравнялся всадник. Мы вышли из машины.

— Артиллерист? — спросил я, взглянув на обрубленные постромки.

— Так точно! — Лейтенант соскочил с лошади, встал передо мной во фронт, представился, как положено по уставу.

Как выяснилось, это был командир батареи полковой артиллерии 237-й дивизии. Судя по его словам, батарея оборонялась до тех пор, пока не отошла пехота и артиллеристы не оказались в тылу врага.

— Мы подорвали орудия и еле пробились из окружения. Вот мои батарейцы, — взволнованно закончил лейтенант, указав на стоявшую поодаль группу бойцов. — Они готовы хоть сейчас в бой, только бы орудия.

— Надо было свои спасать, — набросился я на лейтенанта. — Думаете, Ленинград битком набит пушками? Вы же, видно, кадровый командир. Как могли бросить свои орудия? Лошадь, небось, для себя сберегли...

— Мы дрались до последнего снаряда и сожгли с десяток танков. Не верите, расстреляйте, только не кричите, — уже спокойно и с достоинством ответил лейтенант.

Я понял, что передо мной стоит не трус. Должно быть, и в самом деле он дрался до последнего снаряда. Я сказал лейтенанту, куда ему надо обратиться, и мы поехали дальше.

Невеселые мысли одолевали меня: «Здесь, пожалуй, будет тяжелее воевать, чем в Карелии». Но в то же время не хотелось верить и всему, что говорили «окруженцы». Я высказал вслух свои мысли. Товарищи, ехавшие со мной в машине, согласились с тем, что вряд ли стоит принимать всерьез информацию людей, вышедших в беспорядке из окружения.

Действительно, как мы убедились потом, многие части выходили из окружения организованно, с боями. 227-й гаубично-артиллерийский полк 70-й дивизии во главе с командиром Ходаковским и его заместителем Подлуцким прошли по тылам врага более 150 километров и соединились южнее Колпина со своими войсками, сохранив всю материальную часть.

К концу сентября части и соединения Лужского участка обороны, более полутора месяцев героически сдерживавшие натиск превосходящих сил врага, вышли из окружения и в дальнейшем принимали самое активное участие в боях за город Ленина.

Мы осмотрели укрепленный рубеж вдоль левого берега реки Ижоры. Ленинградцы подготовили для нас окопы, траншеи, щели и блиндажи в 2–3 наката.


К нам подошли женщины с лопатами в руках.

— Нравится наша работа? — спросила одна из них, пожилая, с опаленным от солнца лицом.

— Хорошие окопы и траншеи, — ответил я.

— Неужели ВЫ и их оставите? — продолжала женщина, поглядев на своих подруг. — Мы и под Кингисеппом, и под Лугой, и под Гатчиной на окопах работали. Всякого насмотрелись. — Женщина показала рукой на небо. — Они, эти гады, с утра до вечера нас бомбят!

И тут зашумели все сразу. Я уже не мог разобрать всего, что они говорили, только улавливал отдельные слова.

— Успокойтесь! Не отступим! — заверили мы женщин, прощаясь с ними.

Когда шел к машине, чувствовал на себе их взгляды. Тогда тяжело было нашему брату — военному смотреть в глаза ленинградцам. Иной раз думалось, что от стыда сгоришь. Но каждый раз выходило как-то так, что сами же ленинградцы нас успокаивали. Вот и сейчас уже неслись нам вдогонку добродушные шутки:

— На своих нечего обижаться, злее будете воевать!

— Глядите, не подкачайте, приедем проверять, как защищаете наши окопы.

В тот день, когда мы производили первую рекогносцировку, фашисты методически бомбили дорогу, запруженную беженцами. Стиснув зубы, смотрели мы на трупы детей и женщин...

Только вернулись в штаб, как меня позвали к телефонному аппарату. Звонил командующий фронтом генерал М. М. Попов.

— К вам выехал «хозяин», — сказал командующий. — Встречайте его на окраине Александровки.

Нетрудно было догадаться, что к мам едет главнокомандующий Северо-Западным направлением маршал К. Е. Ворошилов.

Я долго прождал главкома в указанном месте, но он не появился. Решил вернуться в штаб, позвонить в Смольный и справиться — не изменил ли маршал своего решения. Но минут через двадцать у ворот военного городка столкнулся с К. Е. Ворошиловым. От неожиданности я на секунду замешкался, но сразу опомнился и доложил о себе, как положено по уставу. Климент Ефремович спросил, долго ли я его ждал, и сказал, что по дороге пришлось изменить маршрут и ехать через Пушкин.

— Где у вас здесь можно поговорить? — спросил маршал.

Мы зашли в штаб. Климент Ефремович подошел к столу, на котором была разложена карта. Я старался докладывать предельно коротко и сжато.

Узнав о состоянии и дислокации дивизии, маршал спросил:

— В чем нуждаетесь?

— В пополнении людьми и боеприпасами.

— Сколько в дивизии по спискам на сегодняшний день?

— Девять тысяч семьсот!

Климент Ефремович улыбнулся — дескать, другие могут об этом только мечтать.

— Ну хорошо, получите пополнение. Какой нужен срок для полного сосредоточения?

— Три дня.

— Что ж, пусть будет по-вашему, — после долгого раздумья сказал главком, — только постарайтесь за этот срок привести людей в порядок, пополниться боеприпасами, продовольствием.

Он повернулся к генералам, окружавшим его, и стал давать им указания. После этого маршал вышел из штаба и, попрощавшись, зашагал к машине.

С нетерпением ждал я комдива. Хотелось скорее все рассказать ему, поделиться своими впечатлениями, мыслями.

В делах Бондарев любил ясность, определенность. Всегда — шел ли тяжелый бой, предстояло ли дивизии выполнить сложную задачу — комдив спокойно обдумывал и принимал решения, без суеты отдавал приказания. Его деловитость передавалась всем работникам штаба дивизии, командирам полков, батальонов. Был он человек с юмором. Над нерадивыми больше подшучивал. Отчитывал их в исключительных случаях. Но шутка его действовала на людей лучше любого «разноса». И мы учились у полковника умению, как говорили у нас в штабе, командовать мудро, без «голосовых связок».

Меня Андрей Леонтьевич иногда называл «академиком». Я попал на фронт сразу из Военной академии имени М. В. Фрунзе и, бывало, разрабатывая боевые приказы и плановую таблицу боя, старался точно придерживаться того, чему нас учили. Если не было, например, необходимых средств усиления, я петушился, расстраивался.

— Эх ты, «академик», — с иронией говорил в таких случаях комдив. — Надо исходить из реальной обстановки. Тут тебе не кафедра военного искусства, а поле боя. И перед тобой не профессор, принимающий экзамен, а враг, которого надо бить в любых условиях.

В другой раз, случалось, накануне очередного боя Андрей Леонтьевич скажет добродушно: «Ишь ты, академик». Это означало, что мои решения ему понравились.

Однако потом он скрупулезно проверял все расчеты, не уставал часами обдумывать ход предстоящего боя, спрашивал у штабных командиров, какие решения примут они, если обстановка сложится не так, как мы предполагали.

Вечером 28 августа из Ленинграда приехали комдив и еще несколько командиров. Начальника штаба полковника Королева среди них не было. Я поинтересовался, где он. Полковник Бондарев, хитровато прищурившись, отшутился:

— Потеряли по дороге.

Я не стал расспрашивать Андрея Леонтьевича, а приступил прямо к делу. Выслушав мой доклад, комдив сказал:

— Держи, товарищ майор, крепкую связь со штабами полков, проверяй, как идут у них дела. — Внимательно посмотрев на меня, спросил:

— Почему не радуешься?

— Чему?

— Майором тебя величаю. — Думал, оговорились.

— Хитришь, вижу по глазам. Сразу все понял. Так как же, майор Борщев, за три дня подготовим полки к обороне?

— Срок более чем достаточный.

— Ну вот и хорошо. Значит сработаемся с новым начштабом.

— Скажите, а куда перевели Королева? Полковник улыбнулся.

— Назначен командиром девяностой дивизии.

В те тревожные дни так и не пришлось отметить повышение. Было не до этого, не хватало времени даже для сна. Обычно я «отсыпался» в машине, пока ехал из полка в полк. Прикорнешь, бывало, минут на десять — пятнадцать, не больше. За сутки, таким образом, набегало два-три часа. Можно ли было желать лучшего?!

После отъезда главкома наш штаб заработал с удесятеренной энергией. На карты наносились районы сосредоточения полков, изучался Красногвардейский укрепленный район, подходы к нему, огневые позиции артиллерии на случай, если придется там обороняться. Однако мы еще не знали, откуда и какими силами будет наступать враг. Было лишь известно, что наши части обороняют Любань.

Неожиданно ночью позвонили из штаба фронта и приказали встречать «хозяина».

— Опять к нам, — сказал полковник Бондарев. — Это неспроста.

Я взглянул на часы. После первого приезда маршала прошло не более девяти часов. Видно, обстановка осложнилась. Не станет же главком ни с того ни с сего в два часа ночи отправляться в ту самую дивизию, где совсем недавно побывал.

— Можно ставить крест на три дня, которые нам дали для подготовки, — сказал я комдиву. — Надо обзвонить командиров полков. Пусть будут наготове.

— Не пори горячку, — полковник нарочито медленно застегнул ремень, оправил гимнастерку. — Пусть хоть поспят лишних десять минут перед боем.

Мы вышли из штаба и направились к воротам военного городка. Слабый свет ручного фонарика еле освещал нам дорогу. Бондарев со мной не разговаривал. Молчал и я, понимая, что комдив думает сейчас, как выпросить у главкома хоть какое-то время на подготовку к обороне. Ведь полки еще не успели отдохнуть после марша. Должно быть, где-то в глубине души у комдива, как и у меня, теплилась маленькая надежда. Мы еще рассчитывали на отсрочку.

Поздоровавшись с нами, главком сказал, что обстановка на фронте резко ухудшилась. Противник овладел поселком и станцией Тосно. Маршал поставил перед нами задачу: остановить наступление гитлеровцев, рвущихся к Слуцку и Колпину. Он приказал посадить один полк на автомашины, форсированным маршем выйти в район Тосно, разгромить во встречном бою противника и не допустить дальнейшего его продвижения. Вторым полком занять рубеж обороны по левому берегу реки Ижоры — от деревни Аннолово до города Колпина. Третий полк держать в резерве и без его, главкома, разрешения не трогать.

Помню, как нас поразил и встревожил тот факт, что главнокомандующий запрещает командиру дивизии без своего особого приказа вводить в бой хотя бы одну часть или подразделение. Разумеется, мы не знали тогда, что положение с резервами на нашем фронте очень тяжелое.

Было решено бросить в бой в районе Тосно 402-й полк подполковника Ермакова. Главком хотел лично поставить боевую задачу командиру 402-го полка. Чтобы сэкономить время, так как Ермаков еще не знал дороги в штаб дивизии, комдив приказал мне выехать в Антропшино, поднять по тревоге 402-й полк и прибыть в штаб вместе с командиром полка.

Деревня, погруженная в темноту, спала. Кроме окликов часовых, ничто не выдавало здесь присутствия воинской части. Мне удалось быстро разыскать избу командира полка. Его адъютант младший лейтенант Наумец, — такой же высокий и статный, как и сам подполковник Ермаков, — неожиданно вырос из темноты и четко отдал рапорт.

— Почему не спите?

— Дела, — неопределенно ответил адъютант и с тревогой, которую можно было понять, спросил: — Вам подполковника?

— Да, а что — он спит?

— Только что лег.

— Ничего не поделаешь. Позовите.

Адъютант исчез в избе, и вскоре появился Яков Степанович. Узнав о приказе главкома, он сказал:

— Что ж, мы люди военные. Прошу для сборов пару минут.

Я ждал его на улице. Ермаков не задержался. Когда машина тронулась, Яков Степанович доложил, что полк поднят по тревоге и, как приказано, без промедления направится маршем в Слуцк.

С минуту подполковник молчал, потом, вздохнув, произнес:

— Ко мне из Ленинграда два часа назад приехали жена и дочь. Почти год не виделись, а теперь, кто его знает, когда еще встретимся. Велел им дожидаться первого поезда и уезжать в Ленинград.

Когда война разлучает мужа с женой, отцов и детей, могут ли они поручиться, что свидятся вновь? Легко было понять состояние Ермакова. Два месяца назад и я прощался с женой и сыном. Сейчас, слушая, с каким волнением Ермаков рассказывал о пятнадцатилетней дочери, которая не могла сдержать слез, и как нахваливал жену, державшуюся молодцом, я заново переживал расставание со своими. Только теперь на душе было еще горше, чем два месяца назад. Семью я отправил к родным в Красный Сулин, а в сводках Совинформбюро уже сообщалось о жестоких боях на Юго-Западном направлении...

Маршал Ворошилов встретил подполковника Ермакова как старого друга, хотя раньше никогда не видел его. По всему было видно, что главком хорошо знал о боевых действиях 402-го полка на границе и в лесах Карелии.

Позже полковник Бондарев рассказал, что до нашего приезда Климент Ефремович расспрашивал и о командире полка, и о всех командирах батальонов.

В руках у маршала блеснул орден Красного Знамени. Климент Ефремович подошел к Ермакову. Я заметил, как в этот миг Яков Степанович растерялся.

В начале войны награждали мало, и редко кто получал боевой орден Красного Знамени — знак высшей воинской доблести, мужества и храбрости, овеянный романтикой гражданской войны. Мы знали, что Указом Президиума Верховного Совета СССР за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с германским фашизмом и проявленные при этом доблесть и мужество 101 человек из нашей дивизии награждены орденами и медалями; 26 товарищей стали кавалерами ордена Красного Знамени. Пока эту боевую награду еще никому не вручали. Ермаков, конечно, не ожидал, что первым будет он. Поздравив Ермакова, Климент Ефремович на минуту задержал его руку в своей.

— Мы на вас надеемся, подполковник, — сказал он, — давайте свою карту.

Ставя задачу, главком, несмотря на всю серьезность обстановки, старался, как мне показалось, не сгущать красок.

— Наведите там порядок, — заключил Климент Ефремович, водя карандашом по карте-километровке вдоль шоссейных и железных дорог, подступавших к станции Тосно.

Мы хорошо понимали, что означают последние слова главкома. Линия фронта в те критические для Ленинграда дни быстро перемещалась, неумолимо приближаясь к Гатчине, Слуцку и Колпину. Заняв Вырицу и Тосно, враг как бы занес меч над южными и юго-восточными пригородами Ленинграда. «Навести порядок», «Восстановить положение» — эти слова были тогда особенно в ходу. За ними следовали тяжелые бои. Но враг все еще имел огромное численное превосходство в людях и боевой технике, особенно в танках и авиации. В те дни поэтому редко удавалось восстанавливать прежнее положение, отвоевывать оставленные рубежи.

По мере приближения линии фронта к Ленинграду сопротивление наших войск возрастало. После войны из опубликованных данных стало известно, что, например, в июле гитлеровцы в среднем преодолевали с боями по 5 километров в сутки, а в августе — сентябре только по 2,2 километра. Но тогда никто из нас не успокаивал себя тем, что в августе гитлеровцы продвигаются медленнее, чем в июле.