У  Изольды Ивановой с войны не вернулся ее любимый отчим Наум Самойлович.Он был геологом, имел бронь. Но как только началась война, отказался от брони и стал проситься на фронт. На фронт его отправили не сразу. Он служил комендантом в Рузовских казармах, формировал запасные полки и писал рапорты об отправке на фронт. И только шестой его рапорт был удовлетворен. 4 декабря он был направлен в действующую армию командиром дорожной роты. Последнее письмо от него пришло 1 июня 1942 года. Больше никаких сведений. Пропал без вести. Прошло больше 40 лет, и вдруг, в 1985 году, они с матерью получают извещение из ЦАМО (Центральный архив Министерства обороны) о том, что номер полевой почты Наума Самойловича – 1550 – относится к штабу 2-й ударной армии (2-й УА). Той самой, власовской!

Власовец – было клеймом на всю жизнь. Считалось, что вся армия во главе с командующим добровольно сдалась в немецкий плен. Но сильный, смелый Наум Самойлович писал, что лучше погибнуть. Так что же с ним стало?

И с тех пор расследование судьбы 2-й УА стало делом жизни Изольды Анатольевны...
Вся вина за неудачу третьей попытки прорыва блокады Ленинграда и Любанской операции была возложена на власовскую армию. На предателя Власова списали все неудачи, в которых виноват был Сталин.Пленение командующего подписало приговор окруженцам, которые еще долгое время выползали из адского котла. Но на Большой земле их встречали уже не заботливые медики, а сотрудники СМЕРШа, лишали воинских званий как вышедших из окружения «при сомнительных обстоятельствах», нарекали «спецконтингентом» и отправляли под конвоем поездом № 353 в г. Грязовец Вологодской области для распределения по лагерям НКВД.

По всем фронтам объявили, что командующий 2-й ударной генерал Власов сдался в плен вместе с армией. Безнравственная ложь просуществовала четыре десятилетия после окончания войны. Тогда нужен был кто-то, кто нес бы ответственность за гибель армии. Но кто понесет ответственность за сломанные судьбы тех, кто честно выполнял свой долг, чьи родственники почти полвека не имели права вспоминать их как героев?

И спустя полвека ветераны, прожившие всю жизнь в страхе, тайком по ночам в гостинице рассказывали Изольде Анатольевне Ивановой о тех страшных днях войны. Она написала несколько книг: «Синявино. Осенние бои 1941–1942 годов», «Трагедия Мясного Бора», «За блокадным кольцом» и другие, большинство из них издала их за свой счет, веря, что кому-то они помогут.

Но о судьбе любимого отчима она так ничего и не узнала. Документов не сохранилось. Их сожгли бойцы 2-й ударной, до выхода из окружения. Но она написала о нем художественную книгу «Не плачь обо мне», где ее герой, ротный Наум, застрелился, чтобы не сдаваться в немецкий плен. Поскольку свои, к которым они так долго прорывались, встретили их, окруженцев-власовцев, огнем. «Что же это? Свои – своих». А перед смертью он произнес горькую фразу: «Рассчитались нами… и такими, как мы… За провал, за окружение, за погубленную ударную, за этого командующего, будь он неладен».

– Мне кажется, я прожила счастливую жизнь, дядя Наум. Радовалась солнцу, свету, людям… детям, которых растила; больным, которых лечила; друзьям, которых любила. А сейчас я довольна, что закончила книгу о тебе и твоих товарищах: было бы несправедливо, если бы память о вас всех исчезла бесследно, – так закончила она свою книгу.


Отрывок из книги "Не плачь обо мне..."

Не жизни жаль с томительным дыханьем.
Что жизнь и смерть? Но жаль того огня,
Что просиял над целым мирозданьем,
И в ночь идёт, и плачет, уходя...
А. Фет

...Они скитались по болоту уже вторую неделю. Не раз, чуть ли не нос к носу, сталкивались с немецким патрулём. Заметив за чахлыми сосенками рогатые каски, тихо отходили вглубь, и, по шею в воде, пережидали опасность. Ночью выбирались на кочки и кое-как дремали: одолевало комарьё. Ноги у всех опухли и отказывались идти. Люди ставили их на ширину плеч, раскачивались и поворотом корпуса выбрасывали вперед то одну, то другую ногу. Ничего удивительного в этом не было - питались ведь одной травой. Попадались места, где съедобной травы не было вовсе, и тогда случались голодные обмороки.

Сбоку у Наума висела планшетка с картой и компасом. Бывало, нужно сориентироваться, проверить азимут - правильно ли держат направление. Он брал в руки планшетку, доставал карту, но тут сознание отключалось. Спустя какое-то время приходил в себя, спохватывался: "Фу ты, что же я стою?" Сверял направление, и вся группа, пошатываясь, брела дальше. "Надо как-то пробраться в деревню и подкрепиться, - думал Наум. - Иначе не выйти..."

Но деревни попадались редко, и из каждой по-хозяйски громко неслась картавая немецкая речь. В Большом и Малом Замошье, в Осии и Долгове - всюду были фрицы. В обоих Замошьях ещё недавно шли кровавые бои и дрались насмерть остатки нашей дивизии, прикрывавшей отход, но в дальних Осии и Долгове с прошлой осени стояли немецкие тыловые части, успевшие привыкнуть к спокойной, разммеренной жизни.

Комендант Осии Фогель - старый толстый немец, воевавший на русском фронте ещё в Первую мировую, хорошо знал, что понапрасну озлоблять население не стоит, и старательно играл роль добродушного помещика. Жителей, правда, выселили из собственных домов в сараи и подвалы - в избах разместились немецкие солдаты; и на работу гоняли каждодневно: трудовая повинность - превыше всего, но злостных бесчинств в деревне комендант не допускал. За кражу личного имущества или приставание к поселянкам виновный немедленно отправлялся на передовую. Солдаты предпочитали жить в удобных домах, пить парное молоко, водить на работу робких, молчаливых женщин и не лезли на рожон.

После 28 июня, когда было объявлено о победном завершении Волховского сражения, немцы в Осии совсем успокоились. И конвойный, приведший в начале июля женщин на расчистку просеки, весьма удивился, увидев вдалеке оборванных русских, появившихся из леса. Он не захотел поднимать шума и отвернулся, беззаботно насвистывая. Но женщины тоже заметили окруженцев, мелькнувших на другом конце просеки и скрывшихся в лесу. Когда наступило время обеда, работницы, присев на пеньки, развязали узелки с едой. Но неприкаянные бойцы не выходили из головы, и женщины, переглядываясь, жалостно вздыхая и притворяясь, что обедают, прятали съестное за пни.

Вечером конвоир подошел к Фогелю и шепотом поведал ему о неоджиданной встрече. Комендант многозначительно приложил к губам короткий палец и наставительно изрёк: "Не болтать!" Фогель не любил лишних хлопот, да и какую опасность могла представлять кучка доходяг?

Когда наутро женщины вновь пришли на работу, оставленная еда исчезла. Все дни, пока работали на просеке, они прятали в укромных местах картошку, сухой немецкий хлеб, кое-какую одежонку. Дорожники выходили ночами из леса, делили по крохам хлеб и картошку и благословляли сердобольных женщин. Но пришёл конец и этой подмоге. Просека была расчищена, а ходить в лес жителям строго-настрого запрещалось.

Было ясно, что через Осию не пройти: деревня полна немцев. Придется возвращаться в болото и двигаться в сторону Подберезья - может, там удастся пробиться к шоссе? У Наума жутко разболелась рука, не давая уснуть даже в этом спокойном лесу, где не бомбили и не стреляли. Он никому не говорил о своей боли: все в таком положении, здоровых среди них нет.

Однажды Леня принес ему сухого лишайника на курево и увидел, что Наум тихонько, как больного ребенка, покачивает раненую руку. Леня сказал Степану, и вдвоем они уговорили Наума сделать перевязку. Когда сняли задубевшую, словно чертова кожа, гимнастёрку и грязную повязку, увидели вздувшееся, как шар, плечо. - Нарывает, похоже, - равнодушно заметил Наум. - Подорожник, что ли, привязать? Степан потрогал красную лоснящуюся кожу и покачал головой: - Резать надо, Самойлыч! Вытерпишь? Наум кивнул. Леня достал из-за голенища трофейный нож со странной рукояткой в виде бульдожьей головы, сполоснул его в ручье и подал Степану. - Держи руку! - приказал Степан Лене и с размаху полоснул по затянувшейся ране. Наума пронзила острая боль, но тут из раны хлынул гной с кровью.

- Во, сколько дряни накопилось! - поразился Степан. - Постой, Самойлыч, тут, кажись, осколок торчит! В ране действительно что-то чернело. Степан залез в рану длинным, крючковатым пальцем и выдернул осколок. Науму показалось, что руку насквозь прожгло раскаленным железом. Снова потёк гной, рука обмякла, кожа повисла пустым мешком, и сразу стало легче. - А теперь можно и подорожнику, - проговорил Степан. Леня отправился за листьями, а Степан разорвал на полосы холщевую рубаху, оставленную женщинами. Обмыв и перевязав наумову руку, довольно оглядел свою работу:
- Вот и порядок!

К вечеру они пошли на запад. Не дойдя до Малого Замошья, услышали звуки губной гармошки: видимо, навстречу шел патруль. Бросились в болото и, держа оружие над головой (у Наума был пистолет с шестью патронами, у Степана и Саши Воскобойникова - по автомату с неполными дисками), потихоньку двинулись дальше. Когда стемнело, выбрались на сухое место в приболотном лесу. Деревня осталась далеко позади, и они рискнули развести небольшой костерок. Обсушились, вскипятили в двух уцелевших котелках чай с хвойными иголками, добром помянули хлопотливого Алексея Иваныча.

Рука у Наума вовсе перестала болеть, он даже развеселился и начал подбадривать остальных:
- Фрицы скоро забудут про нас, и мы незаметно прберемся к своим, вот увидите!

Передохнув, той же ночью пошли дальше на запад. Было уже совсем светло, когда лес внезапно оборвался. За высокой, по пояс, травой на опушке открылась грунтовая дорога, на которой работали наши пленные. Справа от дороги дымил костёр, и немец в накомарнике, отмахиваясь от мошкары веткой, глядел в другую сторону. Один из пленных увидел окруженцев; оперся на лопату и принялся их рассматривать. У Наума екнуло сердце, в голове пронеслось: "Что же ты делаешь, браток? Ведь продашь нас!" Пленный будто прочитал эти мысли, повернулся спиной и быстро-быстро заработал лопатой.

Наум махнул рукой, призывая всех лечь, и первый опустился в траву. За стуком лопат они неслышно переползли дорогу между конвойным и пленными и благополучно скрылись в лесу. Обнадежило, что и по оккупированной немцами территории можно пробраться незамеченными. Плохо было без еды. За какой-то деревней набрели на заброшенную ветряную мельницу. Поскребли жернова и собрали горстку мучной пыли. Съели, поперхиваясь каменными крошками от жерновов. Вышли на просеку, идущую с востока на запад. На тропе - свежие следы немецких сапог. Видно, немцы прошли недавно, и вряд ли скоро вернутся. Пару километров шли по тропе, потом опять свернули в болото.

И там, где никак не ожидали кого-либо встретить - в самом гиблом месте, - вдруг увидели на обрыве пятерых немцев с винтовками. Они громко переговаривались, смеялись и ещё больше развеселились, увидев в болоте окруженцев. "Рус, куп-куп!" - закричали издевательски. Что было делать? Зарываться в трясину? Бесполезно - они все на виду. Надо обходить стороной? - свернули влево, торопливо вытаскивая ноги, вязнувшие в болоте. Немцы, видя, что русские ускользают, перестали смеяться и открыли беспорядочный огонь. "Дум!дум!дум!" - захлопали разрывные пули, поднимая фонтанчики жидкой грязи, но пока не причиняя вреда. Вероятно, это были тыловики, не умевшие стрелять.

Наум на ходу прицелился, выстрелил из пистолета. В одного вроде бы попал. Саша и Степан отстреливались из автоматов. Двое немцев упали, остальные скатились с обрыва. Опасаясь преследования, дорожники прошли по болоту километра три.

Солнце уже садилось, когда нежданно-негаданно они напали на прошлогоднюю клюкву. Ели до темноты, захлебываясь, полными ртами, не чувствуя сытости, не замечая оскомины. Потом пристроились на кочках и уснули так спокойно, будто и комаров не было.

А утром - это было 13 июля - над болотом пролетел самолет-разведчик. Кажется, он их не заметил, но сбросил листовки. Белые, ровные листки плавно кружились в воздухе и аккуратными заплатами покрывали зеленый мох. Листовок немцы не сбрасывали уже давно, и это насторожило: что нового могут сочинить фрицы? Почти всю листовку занимала напечатанная крупным планом фотография командующего Ударной армией. Высокий человек в очках, одетый в солдатскую гимнастерку и генеральские брюки с лампасами, стоял с поднятыми руками перед немецким обер-лейтенантом. Внизу - текст:

"Русские! Ваш командующий добровольно сдался в плен. У вас не осталось никаких надежд. Выходите из леса и присоединяйтесь к тем 33 тысячам ваших товарищей, что спокойно отдыхают в немецком плену!"

Это был удар посерьёзней разрывных пуль, выпущенных по ним накануне... Давно, ещё в апреле, дорожники, как и все в войсках, узнали, что в армии сменился командующий. Они не видели в глаза ни прежнего, ни нынешнего, и думать не думали, что их когда-либо коснутся эти перипитии с высоким начальством. У бойца был взводный, у взводного - ротный, у ротного - комбат, их приказы и были законами, по которым они жили и работали. Конечно, после мясорубки окружения в июне, в которой погибли или попали в плен тысячи бойцов, не было ничего невозможного в том, что был пленен и сам командарм. Но чтобы так, с поднятыми руками...

Это не укладывалось в голове. Бойцы разглядывали листовки, мяли в руках, не верили: - Может, карточку подделали? Наум пожимал плечами. Какая разница? Они давно уже были сами по себе. И он сказал:

- Мы должны выйти! Назло всему - выйти! Мы уже столько вытерпели, что нам не может не повезти...

И они снова пошли. Съеденная ли клюква придавала силы, злость ли гнала вперед, только к ночи они подошли к железной дороге между Тютицами и Подберезьем. Было довольно светло. В желтоватой насыпи чернели стволы пулеметов, натыканных через каждые десять метров. Могло показаться, что вокруг безлюдье, если б не один, беспрерывно кашлявший немец у левого пулемета.

- Возле него и поползем, - шепнул Наум Саше Воскобойникову.

Прошло ещё два томительных часа, прежде чем окончательно стемнело. Тогда они осторожно, гуськом, поползли к насыпи. Пулеметчик, как на грех, замолчал, и пришлось дожидаться, пока на него нападет очередной приступ кашля. Полд аккомпанемент этого надсадного, лающего кашля они и перевалили через насыпь. Неожиданно с нашей стороны, от Волхова, начался артиллерийский обстрел. Дорожники скатились в пустую траншею и, прикрывая головы от осыпавшейся земли, счастливо улыбались: "Ну, кажется, дошли...". Их не задело, если не считать смешной степановой потери: осколком оторвало каблук от его полуразвалившегося ботинка, когда нырял в канаву.

- Не будешь свои ходули выставлять! - шутливо выговаривал Степану Тимофеев. Дождавшись конца обстрела, они поползли в сторону шоссе - до него оставалось метров триста. Миновали ещё ряд траншей, но немцев больше не встретили... Видно, насыпь и была их передним краем.

Наконец, в просветах мелколесья замаячила тёмная лента шоссе. На радостях дорожники поднялись и смело пошли в полный рост. У самого шоссе их остановил такой родной, такой желанный окрик часового: - Стой! Кто идёт? И Саша Воскобойников звонко, как когда-то на мосту, выкрикнул:

- Свои! Из окружения!

Но в ответ чётко и беспощадно раздалось невероятное:

- По предателям - власовцам - огонь!!!

Они стояли доверчиво, кучно, и пулемётные очереди прошили сразу пятерых. Первым упал, накрыв собой Лёню, Саша. За ними - трое бойцов. Раненых не было: все пятеро были убиты. На Сашином лице ещё не стерлась радостная улыбка, с которой он кричал: "Свои!"

Семеро живых скатились в кювет и долго лежали - оглушенные, раздавленные проишедшим. Наум лежал ничком, сжимая рукой виски, в которых надрывно стучало и билось одно: "Это конец! Списаны заживо!" Отчаяние было таким безмерным и всепоглощающим, что не нашло бы выхода ни в слезах, ни в крике, ни в возмущении бессмыссленной несправедливостью...