Н. И. Греч. "Записки о моей жизни", Захаров, М.: 2000.
Николай Иванович Греч (1787 - 1867) — русский издатель, редактор, журналист, публицист, беллетрист, филолог, переводчик. Был близок к декабристам, поддерживал со многими из них дружеские связи.

Вильгельм Карлович Кюхельбекер, комическое лицо мелодрамы. Он воспитывался в лицее с Пушкиным, Дельвигом, Корфом и др., успел хорошо в науках и отличался необыкновенным добродушием, безмерным тщеславием, необузданным воображением, которое он называл поэзией, и раздражительностью, которую можно было употреблять в хорошую и в дурную сторону. Он был худощав, долговяз, неуклюж, говорил протяжно с немецким акцентом. По выходе из лицея был он учителем в одной из петербургских гимназий, потом поехал в чужие края секретарем при Александре Львовиче Нарышкине, который было полюбил его, но вскоре принужден был с ним расстаться.

       В Париже Кюхельбекер свел знакомство с какими-то либеральными литераторами и вздумал читать на французском языке лекцию в Атенее о литературе и политическом состоянии России, наполненную вздорными идеями, которые тогда (1820 г.) были в моде. Часть публики смеялась над ним, другая рукоплескала его выходкам. В конце речи он сделал какое-то размашистое движение рукой, сшиб свечу, стакан с водой, хотел удержать и сам слетел с кафедры. Один седой якобинец слушал его внимательно и поддержал его словами: "Берегите себя, молодой человек! Ваше отечество нуждается в вас". Нарышкин, узнав об этом, взбесился и выгнал от себя Кюхельбекера, который пропал бы в Париже без помощи благородного Василья Ивановича Туманского (писателя с замечательным талантом, неизвестно почему оставившего службу и свет); он же помог Кюхельбекеру пробраться в Россию.

       Здесь он жил то в Москве, то в Петербурге, издавал в Москве с князем Одоевским журнал "Мнемозину", потом участвовал в разных изданиях петербургских. Пушкин любил Кюхельбекера, но жестоко над ним издевался. Жуковский был зван куда-то на вечер и не явился. Когда его спросили, зачем он не был, он отвечал: "Мне что-то нездоровилось уж накануне, к тому же пришел Кюхельбекер, и я остался дома". Пушкин написал:

За ужином объелся я,
Да Яков запер дверь оплошно,
Так было мне, мои друзья,
И кюхельбекерно и тошно.

       Кюхельбекер взбесился и вызвал его на дуэль. Пушкин принял вызов. Оба выстрелили, но пистолеты заряжены были клюквой, и дело кончилось ничем. Жаль, что заряд Гекерна был не клюквенный! Кюхельбекер служил в 1824 году на Кавказе, где приятелем его был Грибоедов, встретивший его у меня и с первого взгляда принявший его за сумасшедшего. На Кавказе он тотчас наделал глупостей, и Ермолов, называвший его "хлебопекарем", выпроводил чудака. В Петербурге он занимался литературой, и в последнее лето (1825 г.) жил у меня, когда семейство мое было на даче, как я сказал, говоря о Каховском. В сентябре он от меня выехал и поселился в доме Булатова, что ныне Китнера, на углу Почтамтской улицы и Исаакиевской площади. В обвинительном акте сказано, что он приступил к обществу вместе со многими другими; потом, что его приняли после получения известия о смерти Александра, или даже накануне происшествия. В воскресенье 29 ноября он обедал у меня, был тих, скромен, изъявлял сожаления о смерти государя и прибавлял, улыбаясь: "Добрый был человек Александр Павлович; другой царь не так поступил бы со мною".

       14-го декабря, когда я, в собрании моего семейства (из посторонних были при том Булгарин, племянник его, Генерального штаба подпоручик, Демьян Александрович Искрицкий и маклер Толченов), читал манифест, раздался громкий звон колокольчика в передней, и вошел Кюхельбекер, расстроенный, со взглядом театрального бандита, и, не здороваясь ни с кем, подошел и спросил у меня:
       -- Что вы читаете? Кажется, манифест?
       -- Да, манифест. Слушайте! -- отвечал я и продолжал чтение, а когда остановился на одном каком-то пункте, он спросил:
       А позвольте узнать, от которого числа отречение Константина Павловича?
       -- Я отвечал:
       -- Я и не видал. Посмотрим! От 26-го ноября.
       -- От 26-го, -- возразил он, -- хорошо! Прощайте! Булгарин, с которым он в то время был на ножах, сказал ему, подавая руку:
       -- Здравствуйте, Вильгельм Карлович!
       Он отвечал: "Здравствуйте и прощайте!" С этими словами он ринулся из комнаты.
       Матушка спросила у меня, что с ним сделалось.
       -- Ничего, -- отвечал я, -- вероятно, пишет оду на восшествие на престол.
       Это было часу в двенадцатом утра. Вскоре потом актер Каратыгин и еще кто-то встретили его идущего в исступлении к Исаакиевской площади.
       -- Слышали ль вы, -- спросил один из них, -- наИсаакиевской площади бунт.
       -- Знаю, -- отвечал Кюхельбекер, -- это наше дело.Подвиг его на площади описан в книге барона Корфа, который, однако, щадя школьного своего товарища, не называет его по имени. Он метил пистолетом в великого князя Михаила Павловича, которому был обязан своим воспитанием -- он был его пансионером, до вступления в лицей. Достойно замечания, что люди сметливые и проворные не успели бежать, а взбалмошный и бестолковый хлебопекарь утек из Петербурга и шел бы за границу, если бы сам не сделал колоссальной глупости.

       Когда сделалось известным, что Кюхельбекер бежал, приняты были все средства, чтоб узнать, где он, и схватить его. И меня при этом тревожили. В самый день 14-го декабря часу в первом ночи, когда все в доме у меня улеглись спать, раздался громкий звон колокольчика у дверей. Я вскочил с постели, накинул на себя халат и вышел в гостиную. Двери отворились, и вошел полицмейстер Чихачев, сопровождаемый квартальными, жандармами, драгунами и т.п. Не извиняясь в том, что потревожил меня, он сказал мне: "Извольте отвечать на эти вопросы" -- и подал бумагу, на которой было написано: "Где живет Кюхельбекер? Где живет Каховский?" При этом имени написано было в скобках: "(у Вознесенского моста, в гостинице Неаполь, в доме Мюссара)". Было еще несколько имен, которых не упомню. Я отвечал:
       -- Кюхельбекер живет, сколько я знаю, неподалеку отсюда в доме Булатова. У Каховского адрес показан, но верно ли, мне неизвестно. О прочих не знаю.
       -- Точно ли так? -- спросил Чихачев.
       -- Точно!
       -- Знаете ли вы, кто написал это? Сам государь!
       -- Хорошо пишет! -- сказал я. Полицмейстер откланялся.
       В четверток (17-го декабря) пришел ко мне брат мой, стоявший в карауле в Зимнем дворце двое суток. Мы пошли с ним пройтись по улицам и около четырех часов подошли обратно к моей квартире (в доме Бремме) на углу Новоисаакиевской улицы и Исаакиевской площади. Я спросил, будет ли он у меня обедать. Брат извинялся тем, что не хочет в нынешнее смутное время оставлять свою роту. Вдруг увидели мы жандарма, который усиливался разобрать прозвание домохозяина на бляхе дома.
       -- Кого тебе надобно? -- спросил я.
       -- В доме Бремме ищу коллежского советника Греча.
       -- На что тебе?
       -- Обер-полицмейстер просит его прийти тотчас к нему.
       -- Я этот Греч, -- отвечал я. -- Ступай и скажи, что я сейчас буду.
       С тем вместе сказал я брату: "Ты знаешь, куда я иду. Если не ворочусь, отыщи меня и приходи ко мне".
       Нанял извозчика, заехал к Булгарину (жившему в Офицерской, в доме Струговщикова, ныне Сельского) и объявил, куда еду. Когда я вошел в гостиную обер-полицмейстера, Александра Сергеевича Шульгина, он, хватив полный стаканчик рому, и, вероятно, с утра не первый, сказал мне довольно учтиво:
       -- Я должен попросить у вас объяснения по одному делу и прошу вас сказать сущую правду, по долгу чести и присяги.
       -- И без этого предисловия, во всяком случае скажу вам сущую правду. Что вам угодно знать?
       -- Знаете ли вы Кюхельбекера?
       -- Знаю и очень коротко: он жил у меня все нынешнее лето.
       -- И вы его узнаете, когда его вам покажут?
       -- Непременно.
       -- Итак, пожалуйте.
       -- Он ввел меня в другую комнату. Там поднялся с софы высокий, худощавый молодой человек.
       -- Кюхельбекер ли это?
       -- Нет!
       -- А кто он?
       -- Не знаю.
       -- Тогда молодой человек возопил жалким голосом:
       -- Как это, Николай Иванович, вы не хотите узнать меня?! Сколько раз видали меня у Александра Федоровича Воейкова. Я Протасов, племянник Александры Андреевны.
       Я вгляделся и вспомнил, что действительно его там видал.
       -- Довольно, -- сказал Шульгин, -- нам нет нужды знать, кто он; довольно того, что он не Кюхельбекер.
       -- В этом я могу вас уверить, -- сказал я. -- Да как вы напали на этого господина?
       -- Мы ищем Кюхельбекера по сообщенным нам приметам. Вот полиция нашла этого долговязого господина, как он кутил в загородных трактирах, и наложила на него руку. Извините, что я вас обеспокоил.
       -- Очень рад, что не больше, -- отвечал я и попросил скорее отпустить невинного.
       Полиция искала Кюхельбекера по его приметам, которые описал Булгарин очень умно и метко. Но в Петербурге Кюхельбекера не было.
       Он не знаю как пробрался до Варшавы и оттуда легко успел бы уйти за границу; если б он говорил и имел дело только с поляками и жидами, то, вероятно, ускользнул бы от поисков, но судьба навела его на русских. Он вошел в одну харчевню или пивную лавочку в Праге (предместье Варшавы) и, увидев пирующих там солдат, подсел к ним, начал беседовать и вздумал ни с чего потчевать их пивом. В этой беседе открылся он весь, как был и как описан в приметах. Один из присутствующих, унтер-офицер гвардии Волынского полка Григорьев, догадался, кто должен быть этот взбалмошный угоститель, и закричал: "Братцы, возьмите его: это Кюхельбекер!" Раба божия схватили, заковали и отправили в Петербург.

       Так как главной его виной было, что он метил пистолетом в Михаила Павловича, великий князь просил о пощаде его. Кюхельбекер не был сослан в Сибирь, а сидел несколько лет на гауптвахтах в Финляндии и в западных губерниях. Между прочим содержался он в Динабургской крепости, но ходил на свободе и занимался обучением детей коменданта. Наконец был освобожден, жил у сестры своей (Глинки) в Смоленской губернии и там умер. Великий князь, конечно, поступил великодушно, испросив облегчение судьбы несчастного, но Кюхельбекер был взбалмошный полупомешанный человек и не мог подлежать суду уголовному. Гораздо справедливее и человеколюбивее было бы отправить его на жительство в деревню к сестре в самом начале. Виноваты были те, которые взбаламутили слабую голову.


 Михаил Карлович Кюхельбекер, брат Вильгельма, но мало на него похожий, твердый характером, скромный, хороший морской офицер, правдивый и неуступчивый. Он видел все сумасбродство своего брата и старался его удерживать. "Вообразите, -- говорил Вильгельм, -- брат Михаил считает меня дураком". Михаил Кюхельбекер увлечен был в заговор, вероятно, дружбой с Николаем Бестужевым и Торсоном и безропотно подвергся постигшему его жребию.

       Братья не видались во все продолжение процесса. Когда их вывели из каземата (13 июля 1826 года) на гласис Петропавловской крепости выслушать приговор, а может, для отправления в Кронштадт, восторженный Вильгельм, еще размягченный в тюрьме, кинулся к Михаилу со слезами и с высокопарными фразами о покаянии, раскаянии, покорности судьбе и т.п. Михаил отвечал твердо и спокойно: "Я знал, что делал, знал, что произойдет из этого, и безропотно подвергаюсь заслуженному".

       Когда сосланным в Сибирь предложено было, в напутствие, исполнить долг христианский, покаянием и причащением святых тайн, Вильгельм, приобщившись с глубоким чувством и горькими слезами, просил пастора смягчить затверделое сердце брата. Михаил встретил пастора учтиво, почтительно, но спокойно и сказал: "Не чувствую теперь необходимости приобщаться. Еду в Сибирь по решению правительства, как, бывало, отправлялся в поход. Не зная за собой никакого греха, думаю, что могу ехать и так".

       Он отправился в Сибирь и безмолвно исполнял все, чего от него требовалось. По миновании годов каторги он перешел на поселение и там познакомился с одной молодой девицей (кажется, дочерью священника), женился на ней и был совершенно счастлив! Что ж? Через несколько лет узнали, что он когда-то крестил с нею ребенка, и брак был расторгнут на основании богопротивного закона о духовном родстве. Что было с ним потом, не знаю. Думаю только: "Должно же непременно быть возмездие на том свете за бедствия, претерпеваемые людьми в нынешнем от варварских законов, вымышленных невежеством, злобой и фанатизмом".