...В мае 1818 года Фридрих Вильгельм приезжает в Россию по случаю рождения внука, великого князя Александра Николаевича. Король и наследный принц, будущий Фридрих Вильгельм IV, ходят по Москве в русских мундирах с лентой ордена Андрея Первозванного. Посещение Москвы, древней столицы, принесенной в жертву ради общей победы, венчается романтическим поступком: поднявшись на бельведер Пашкова дома, Фридрих Вильгельм опускается на колени со словами «вот наша спасительница». Как и клятва при гробе Фридриха Великого, это событие стало достоянием общественной жизни. Во время визита король осматривал строящиеся военные поселения в Новгородской губернии — скорее всего, среди них было и Грузино графа Аракчеева. Его адъютант вспоминал: «Мы видели недавно устроенные военные поселения: приветливо и чистенько выглядывающие деревни с желто выкрашенными домами и хорошо содержимыми садами».

Видимо,в Петербурге прусскому королю показывали и удивительный план деревни Глазовой (позже слилась с Тярлево и сейчас является его частью –прим.Администратора), созданный Карло Росси для окраинной части Павловского парка. Большие, красивые двухэтажные избы располагались там по кругу, а само поселение представляло живописный вид для посетителей павильона и Руин в Красной долине.

Желание создать деревню-круг объясняется несколькими причинами. Первая из них — пришедшая из Просвещения манера соединять парковые виды со сценами сельской жизни. Экзотический вид этих деревень постепенно сменяется «местным колоритом». На фоне китайских или турецких «деревень» группа павильонов в Шантийи, построенная в 1774 году и выглядящая как простое крестьянское поселение, произвела настоящую революцию. Такой же декоративный «хутор» строят для Марии Антуанетты в Версале, образцовые деревни известны и в масонском Авдотьине у Новикова, и в хлебосольном Кускове у Шереметева.

Новая романтичская эпоха требует реальных форм жизни, и парковые деревни из павильонов-обманок превращаются в участки облагороженного крестьянского мира. Именно таким местом стала Глазова, предназначенная для переселения финских крестьян с места, занятого парком Мариенталь. Для эпохи ампира характерно использование идеальных форм — Круговая улица диаметром 230 метров, центральный круглый пруд, сектора, равномерное распределение бытовых построек — баня, рига, общий огород на каждые три двора. Но круговое, точнее, многогранное и секторальное построение характерно и для общей системы планировки Павловска. Парки Большая звезда и Белая береза образуют два «солнца», лучи которых выходят в центральную, протяженную часть резиденции. На севере их поддерживала окружность деревни Глазовой. Проектирование деревни относится к 1815 году, и постройка ее к визиту Фридриха Вильгельма была в полном разгаре. Помимо плана и видового значения Глазовой, новым был и русский стиль, предложенный Карло Росси.

Двухэтажные бревенчатые избы с подклетом были украшены верандой, двумя ярусами балконов, причелинами и шпилем, оформленными ажурной пропильной резьбой. Это не городской особняк, стилизованный под сельский дом, а настоящая изба, какой она должна была бы быть для удобного и просторного крестьянского житья. Именно такой образ русской деревни — благоустроенной, подчиненной строгой геометрии и включенной в живописный пейзаж, прусский король увез с собой в Потсдам.

В 1819 году, через год после поездки в Россию, Фридрих Вильгельм распоряжается о постройке в окрестностях Потсдама деревни Никольское. На самом деле в селении был и остается всего один дом (его официальное название — Blockhaus Nikolskoje, «Изба Никольское»), но это очень заметная бревенчатая постройка в три этажа, высящаяся над крутым берегом реки Хафель. Предположительным автором проекта считают Карло Росси, создателя Глазовой. В Никольском проживал русский кучер короля, бородач Евлампий Бархатов (немцы называли его Иван Боков), прошедший с Фридрихом наполеоновские войны. И хотя основное помещение избы служило чайным салоном короля, здесь строго соблюдался «русский стиль», а немецкой супруге «Ивана» предписывалось ходить в русском сарафане и кокошнике.

К этому времени политическая ситуация теряет свою остроту, и романтические символы переходят в сферу культуры, парковых сюрпризов и видовых параллелей. Никольское расположено напротив интереснейшей из резиденций Фридриха Вильгельма III, — Павлиньего острова, украшенного дворцом-руиной и населенного этими «райскими» птицами. Здесь прошли лучшие летние дни юной Шарлотты, и в напоминание о них была создана модель замка-руины из слоновой кости, — сувенир, который и сегодня можно видеть в петергофском дворце Коттедж. Романтический пейзаж, напоминающий о блаженных Борромейских островах на итальянском Лаго Маджоре, был дополнен «русской» постройкой — катальной горкой длиною около сорока метров, которая напоминала о диковинных для немецкого взгляда «русских горах» в Ораниенбауме и Царском Селе.

В 1837 году русско-немецкий пейзаж вокруг Павлиньего острова был украшен высокой краснокирпичной церковью Петра и Павла. Этот протестантский храм в нижней своей части похож на немецкие церкви романского стиля. Однако авторы проекта, потсдамские архитекторы Шадов и Штюлер, увенчали здание стройной граненой башней с луковичным куполом, хорошо видными с острова. Храм является зримым символом «Русской Пруссии». Современники отмечали атмосферу романтической глуши, созданную в этом тщательно ухоженном уголке. «Петропавловская церковь построена на вершине лесистой горы, под которою широко разливается река Гавель. Домик для органиста, украшенный резьбою в русском стиле, и русский домик для седобородого русского старика Ивана, у которого все пилигримы находят гостеприимное пристанище, — вот два здания, какие только оживляют уединенные лесистые окрестности церкви. Русский дом своею необыкновенною архитектурою останавливает внимание всех посетителей Петропавловской церкви, которые не упускают случая осмотреть все принадлежности».

В 1820 году Александра Федоровна совершает поездку в родные места. Подъехав к только что построенному Никольскому, Фридрих Вильгельм сказал дочери: «Смотри, русский сельский дом! Он — точная копия той избы, которая так тебе понравилась и в которой мы так радовались, когда я посетил тебя в Петербурге. Ты хотела тогда такой дом и сказала, что в нем можно было бы проводить время так же приятно, как и в королевском дворце. Я запомнил твои слова и в воспоминание о них распорядился построить здесь такую же. Нынче ее открытие, и в честь дорогого тебе имени ей следует называться Никольское».

Никольское стало отправной точкой в создании «бревенчатого» Потсдама. Почти одновременно Огюст Монферран проектирует деревенские избы для петербургского Екатерингофа, который возник в Петровскую эпоху, но в 1824 году был превращен в общественный пейзажный парк. Избы, занятые рестораном и кафе, произвели большое впечатление на публику, архитекторов и литераторов, а упрощенный по сравнению с глазовскими постройками К.Росси фасад избы с крупными окнами в двух этажах стал эталоном «русского стиля».

Настоящая деревня с коровами, навозом и шумным семейным бытом не слишком уместна в императорской резиденции. Слияние с народной стихией в романтическую эпоху обеспечивали инвалиды — отставные бессемейные солдаты, не годные к строевой службе, но вполне способные следить за порядком в саду, преданные и дисциплинированные люди, вышедшие из деревни и так в нее не возвратившиеся.

В первом русском садовом путеводителе (впрочем, написанном по-немецки и принадлежащем перу члена Санкт-Петербургской Академии наук А.Шторху ) отставной солдат, надзиратель Павловска, предстает в качестве сельского философа. В Старом Шале автор встречает ветерана, живущего в добровольном затворничестве, в обществе кошки и пастушьего рожка. «Тому, у кого столько дела, как у меня, никакая не ведома скука. Рано утром будят меня лесные странники, чтобы я принимался за мою веселую ежедневную работу. Летом я занят своим садом. Зимой до обеда собираю дрова и хворост. ...Ближе к вечеру я рассматриваю свои награды, чищу их и рассказываю тем временем о днях сражений, которые дали мне возможность их заслужить. ...Вот так, уважаемый господин, прошло уже десять лет, как я не видел России. Но прожитые здесь многие недели мне кажутся очень радостными».

«Письма о саде в Павловске» изданы в 1804 году, в начале периода, когда парком владела вдовствующая императрица Мария Федоровна. В «Письмах» Глинки, относящихся к времени создания Глазовой и Никольского, ветераны становятся символом Павловска и благотворительных устремлений императрицы. «Как они услужливы, приветливы, добрые раненые солдаты! как ласково всякаго встречают, с каким удовольствием отворяют домики, храмы, беседки! как проворно перевозят чрез речки на паромах и плотах! — Вся их должность состоит в этом. — А сколько, ты думаешь, здесь раненых солдат. — 2000! Этаго недовольно: милосердая ГОСУДАРЫНЯ берет еще третью тысячу на собственное Свое попечение. Они все сыты, одеты, обласканы и получают хорошее жалованье». Глинка подчеркивает душевную привязанность инвалидов к своей хозяйке. «Надобно видеть, как они стараются угодить своей ГОСУДАРЫНЕ, с каким усердием стерегут вверенное им и с каким веселым лицом и с каким простосердечным восторгом говорят о милостях и щедротах Ея. А знаешь, как они (все инвалиды сии) называют ГОСУДАРЫНЮ?.. Матушкою… Они говорят: “сегодни Матушка гуляла там-то; а завтра сюда придет”. Вчера, говорил мне один инвалид: “Матушка горько плакала, отпуская солдат с молебном и с хлебом и солью в поход!” Они все, как сговорились, иначе не называют Ее как Матушкою». Напомним, что речь идет об императрице Марии Федоровне, бывшей Вюртембергской принцессе Софии Доротее Августе Луизе. Через много лет путеводитель по Павловску сообщает: «Из казенных зданий, вне сада, замечательно Монтмартр, как заведение, открытое покойною Императрицею Марией Федоровной в 1815 году 29 Июня, для заслуженных воинов, участвовавших в делах при взятии Парижа».

Соединением военного мемориала, пристанища для ветеранов, сельского колорита и «московской» символики стал проект размещения солдат-певцов в особом месте на краю Потсдама. Идея русской деревни принадлежала самому Фридриху Вильгельму, и ее воплощение в жизнь ускорила внезапная кончина Александра. В указе от 10 апреля 1826 года прусский король объявил о намерении создать деревню для русских «солдат-певцов»: «Мое желание состоит в том, чтобы в память дружеских уз между Мною и великодушным Императором Российским Александром основать возле Потсдама поселение, в котором я желаю поместить в качестве жителей врученных Мне Его Величеством с 1812 до 1815 года русских певцов и которое желаю назвать Александровка». В оригинале стоит слово Colonie, которое приобрело особый, «немецкий» оттенок в России с восемнадцатого века. «Колонисты» в России — это немецкие переселенцы, живущие обособленной общиной. Русские «колонисты» в Потсдаме тоже образовали особый мирок, связанный с жизнью королевского двора.

Уникальный облик Александровки определяют две главные ее черты — архитектура зданий и планировка территории. Здесь тоже сложился компромисс между русским и прусским началами. Фасады изб очень похожи на те, что уже существовали в деревне Глазовой. Однако капитан Адольф Снетлаге, выполнявший архитектурную часть проекта, бывал в России и мог использовать свои собственные впечатления. Что касается планировки, она была поручена «директору садового устройства» Потсдама, гениальному ландшафтному архитектору Петеру Йозефу Ленне. Король хотел создать мемориальный ансамбль как можно скорее: Александр скончался 1 декабря 1825 года, Ленне получает место для поселения и проектное задание 10 февраля 1826 года, а в середине того же месяца Фридрих Вильгельм обсуждает с ним три варианта плана. В отличие от Павловска с его «большими кругами», планировочными элементами Потсдама эпохи Ленне служат античные формы, среди которых архитектор особенно любил удлиненный амфитеатр. Этому способствовало и знаменитое описание античной виллы в Этрурии, составленное Плинием Младшим. Зеленые амфитеатры и цветочные круги Ленне устраивал в новой части парка Сан-Суси, окружающей дворец Шарлоттенхоф.

Александровка должна была расположиться на самом краю ровной городской территории, под высоким Троицыным холмом (Pfingstberg), где впоследствии построили колоссальный Бельведер. Первый вариант плана Александровки представлял собой зеленый клин, в центре которого располагалась деревенская улица, а в конце ее, на склоне — площадь с предусмотренным в проекте православным храмом. Во втором варианте участок имеет форму прямоугольника, ориентированного на церковь — она отделена от деревни и возвышается на склоне Троицына холма. Третий вариант, по всей видимости, отражает планировочную идею короля.

Прямоугольный участок закруглен по узким сторонам и образует амфитеатр, но главное новшество заключается во внутренней его разбивке: продольную осевую улицу пересекают диагональные аллеи. Так в планировку мемориальной деревни входит военный символ — знак ордена Андрея Первозванного. Однако, судя по всему, король указал Ленне на два недостатка проекта — спор осевой и диагональных дорог и слишком жесткое, не связанное с пейзажным вкусом эпохи, размещение храма по этой осевой дороге. Четвертый, осуществленный вариант плана поистине замечателен: вместо оси его разрезают две диагонали, усадебные участки разделены на сектора, а храм высится над деревней и городом среди пейзажного парка и извивающихся по склону широких дорожек.

В отличие от Глазовой и Никольского, бревенчатая кладка в Александровке не настоящая. Дома построены в технике фахверка — деревянные балки с заполнением из кирпича, а половины бревен прикреплены ко всем четырем фасадам. Для русских колонистов предназначались двенадцать изб, в центре же размещен дом немецкого надзирателя. Поскольку среди песенников были фельдфебель и унтер-офицеры, четыре дома, предназначенные для них, были сделаны двухэтажными. Строительство завершилось в течение года, чуть позже сооружен большой дом на холме, возле не построенной еще «капеллы». Формально являясь домом настоятеля храма, он служил также местом для визитов Фридриха Вильгельма. При этом создавали не просто дома, а настоящие усадьбы, снабжая их мебелью, посудой, постельным бельем, сельскохозяйственными орудиями. Король позаботился о том, чтобы население Александровки было домовитым, а семейная преемственность ветеранов строго соблюдалась.

Согласно составленным им правилам, дома нельзя было перестраивать или сдавать внаем, все колонисты должны были иметь семью, дом переходил по наследству старшему сыну при условии, что он исповедует православную или протестантскую — то есть принятую либо в России, либо в Пруссии — веру. Благодаря этим распоряжениям в трех из двенадцати домов до сих пор живут потомки первопоселенцев — Григорьева, Шишкова и Анисимова. 2 апреля 1827 года состоялась передача усадеб ее первым обитателям. Судя по возрасту, большинство русских песенников действительно были ветеранами. Сведения о них сохранились благодаря надзирателю и летописцу колонии фельдфебелю Карлу Вильгельму Риге. Вот имена первых александровцев — в скобках приведен их возраст на время открытия деревни:

Фельдфебель Иван Вавилов (50); Унтер-офицер Степан Волгин (49); Унтер-офицер Иван Тимофеев (32); Унтер-офицер Иван Яблоков (48); Петр Алексеев (41); Петр Анисимов (52); Ефим Гавриленко (42); Иван Григорьев (51); Дмитрий Сергеев (39); Петр Ушаков (41); Федор Фокин (41); Василий Шишков (41).

Жалованье было небольшим, поэтому они зарабатывали подсобными занятиями: Яблоков вел торговлю, Волгин и Тимофеев шили перчатки, Фокин сапоги, Алексеев изготавливал шляпы, а Гавриленко стал преуспевающим садоводом. Ветеранам были выданы коровы, но эта черта просвещенческой утопии оказалась в Потсдаме совершенно не к месту. Пасти их было негде, поэтому от скотины старались избавиться. В хозяйственный облик Александровки внес свою лепту и садовый архитектор Ленне: в лучшие годы здесь насчитывалось до шестисот сортов яблонь.

Поскольку дом церковного старосты Кондратия Ермолаевича Тарновского находился на живописном склоне горы, король устраивал здесь придворные чаепития с участием русских певцов. Федор Фокин вспоминал и о праздниках во дворце Сан-Суси: «Бывало король созовет гостей в Сансасею, да во время кушанья и заставит нас петь русские песни. А я был запевала. Вот я и запою: “Ну-ка русские солдаты! Пойдем немцев выручать. Хоть они на нас сердиты, мы пойдем за них страдать”. А король и засмеется этой песне. А гости-то, разные принцы, и спрашивают: что-де они там такое веселое поют? ...Король очень хорошо знал по-русски и с нами-де все по-русски говорил».

Православный храм на холме, который во время строительства Александровки получил название Александерберг, был предметом государственной политики. Его проект создал петербургский архитектор Василий Петрович Стасов, уменьшив и изменив «византийские» формы Десятинной церкви, которую он в это время проектировал для Киева. Закладка постройки происходила 11 сентября 1826 года, в день Александра Невского, патрона потсдамского храма. На закладном камне на двух языках было написано: «...В знак незабвенной памяти яко вечный монумент искренней приверженности и дружбы во блаженной памяти ко представившемуся 1 декабря / 19 ноября 1825 года всероссийскому Императору Александру Павловичу. Сей камень положен на воздвижение Храма восточной Апостольской и соборно-кафолической Веры во имя Святого благоверного великого Князя Александра Невского, в учрежденном Его Величеством из русских песельников хора 1-го Гвардейского пехотного полка приходе, называемом Александровка...». Строительство вел Карл Фридрих Шинкель, придворный архитектор короля, и интерьер церкви выдержан в духе привычного для него классицизма. Освящение храма состоялось ровно через три года после его закладки. Храм не только хорошо сохранился: здесь постоянно идут православные богослужения, а в его ограде возникло небольшое русское кладбище. Под иконой Георгия Победоносца находится доска с надписью «Памятные медали умерших русских певцов из Колонии Александровка».