Протокол допроса С. Н. Смирнова, 16 марта 1922 г. // Н. А. Соколов. Предварительное следствие 1919—1922 гг.: [Сб. материалов] / Сост. Л. А. Лыкова. — М.: Студия ТРИТЭ; Рос. Архив, 1998.

ПРОТОКОЛ

1922 года марта 16 дня судебный следователь по особо важным делам при Омском окружном суде Н. А. Соколов в г. Фонтенебло (во Франции) допрашивал нижепоименованного в качестве свидетеля в порядке 443 ст. уст. угол. суд., и он показал:

Сергей Николаевич Смирнов, 44 лет, православный, проживаю в настоящее время в Белграде (в Сербии).

До переворота я был управляющим дворцовым городом Павловском и делами Его Высочества Князя Иоанна Константиновича и Ее Королевского Высочества Княгини Елены Петровны Сербской, супруги Князя Иоанна Константиновича...

Ныне я состою секретарем Ее Королевского Высочества.

В марте месяце Их Высочества по распоряжению Урицкого были высланы из Петрограда в Вятку, а затем в Екатеринбург.

Из Екатеринбурга по распоряжению Уральского областного совдепа они были высланы в Алапаевск.

20 июня я выехал из Петрограда в Алапаевск, чтобы видеть Их Высочества для выяснения некоторых дел.

21 июня я прибыл в Вологду, где тогда находились союзные миссии, в том числе и сербская.

Здесь я узнал от жены сербского посланника Сполайковича, бывшего в то время в Москве, что Княгиня Елена Петровна как раз в этот день прислала в посольство телеграмму, прося помочь ей проехать в Петроград к детям. Сама она находилась в то время в Екатеринбурге, откуда ее не выпускал областной совет.

Сполайковичу была тогда же секретарем Ненадичем послана надлежащая телеграмма, а я сам 22 июня выехал обратно в Петроград, куда из Москвы должен был проехать Сполайкович, дабы организовать надлежащим образом, по соглашению с Сполайковичем, поездку Княгини.

В Петроград я прибыл 23 июня.

Сполайкович обратился в Москве к Карахану и добился у него согласия на прибытие Елены Петровны в Петроград. Как говорил Сполайкович, Караханом были посланы соответствующие телеграммы: одна в Петроградскую коммуну, другая в Екатеринбургский областной совет.

28 июня я выехал из Петрограда в Екатеринбург в сопровождении сербского майора Жарко Константиновича Мичича и унтер-офицеров Милана Божичича и Георгия Абрамовича.

4 июля около 7 часов утра мы прибыли в Екатеринбург.

Елена Петровна находилась тогда в номерах Атаманова, куда мы и отправились, имея в то же время в своем распоряжении особый вагон, в коем мы прибыли.

Здесь я узнал, что Елена Петровна еще около 15 мая сделала попытку получить разрешение на поездку в Петроград к детям, остававшимся там у бабушки Великой Княгини Елизаветы Маврикиевны. Алапаевский совдеп запросил разрешение областного. Тот разрешил Елене Петровне прибыть в Екатеринбург, куда она и приехала за несколько дней до 21 июня. Здесь ей было объявлено, что областной совет запросил Москву, и ей нужно ждать ответа.

Между тем в отсутствие Княгини Августейших Особ в Алапаевске перевели на тюремный режим, удалив от них всю прислугу, кроме Ремеза.

Некоторые из прислуги, проезжая через Екатеринбург, сообщили об этом Елене Петровне, и она решила возвращаться в Алапаевск, дабы разделить судьбу мужа.

Она уже была по этому поводу у Белобородова и выдала ему соответствующую расписку.

Когда все это, по нашем прибытии в Екатеринбург, выяснилось, и Елена Петровна заявила, что она решила возвращаться в Алапаевск, мы должны были выезжать обратно. Необходимо было одному из наших солдат проводить Княгиню до Алапаевска. Мы решили ждать его возвращения.

Конечно, мы должны были явиться в областной совет для предъявления наших документов.

Нужно было также получить разрешение на отъезд Елены Петровны в Алапаевск, так как иначе нельзя было получить билетов.

Нужно было и нам получить соответствующую бумагу от Белобородова, дабы мы могли в нашем вагоне возвращаться обратно.

5 июля я с майором отправился в областной совет. Нас принял секретарь Белобородова Мутных и повел к Белобородову.

Белобородов был с нами внимателен и учтив, именуя заглазно Ее Высочество “Королевной”. Но очень скоро по нашем приходе к нему из соседней комнаты в кабинет Белобородова вошел неизвестный и присутствовал при нашей дальнейшей беседе.

Я сказал Белобородову, что у него должна быть телеграмма Карахана на отъезд Елены Петровны. Он стал говорить, что такой телеграммы у него нет. При этом он сказал, что Елена Петровна отказалась от своей первой просьбы и уже уехала в Алапаевск. Очевидно было, что он лгал.

Когда я ему сказал, что Елена Петровна еще в Екатеринбурге, он удивился этому: “Ах, вот как!..”.

Тут же неизвестный, присутствовавший при этом, написал что-то на бумажке, сунув ее Белобородову. Тот стал значительно суше с нами, официальней.

Я не знаю, кто был этот неизвестный. Но я положительно утверждаю, что это был еврейчик. Это определенно было видно и по наружности и по его еврейскому выговору.

Решено было, что Белобородов запросит Москву, а мы будем ждать ответа.

Тогда же я просил Мутных дать разрешение на поездку Елены Петровны в Алапаевск. Мутных написал разрешение, подписал его и приложил к разрешению оттиск подписи Белобородова: у него был такой штемпель с оттиском подписи Белобородова.

5 июля я пошел на станцию, чтобы получить для Елены Петровны билеты. Комендант станции нашел удостоверение не в порядке и пошел к военному комиссару станции. Он вышел ко мне и в весьма грубой форме отказался выдать билеты, мотивируя отказ тем, что разрешение не имело подлинной подписи Белобородова.

Я протелефонировал об этом Елене Петровне. Было уже поздно. Она оставалась в номерах Атаманова. Мы оставались в своем вагоне. 6 июля я утром отправился к Елене Петровне и не застал ее. Она в этот день была уведена в чека для допроса. Вернувшись, она рассказала, что чека интересовалась нашим приездом, пытаясь узнать допросом Княгини, для чего именно мы приехали.

В этот же день я получил от Мутных новое разрешение уже с подлинной подписью Белобородова.

Елена Петровна перешла в наш вагон, чтобы удобнее было поехать в Алапаевск.

Елена Петровна пожелала иметь у себя старое разрешение, отобранное у меня станционным военным комиссаром, и я был вынужден пойти по этому поводу к нему. Он отобрал у меня и новое удостоверение и, кроме того, потребовал к себе и Княгиню. Она пошла к нему с майором часов в 7 вечера и вернулась в вагон часа в 2 ночи. Комиссар страшно грубо обращался с Княгиней, кричал и все время держал ее стоя. Новое удостоверение так и осталось у него.

7 июля я пошел опять к Мутных за разрешением и рассказал ему о происшедшем. Мутных был не тот, что прежде. Он не глядел в глаза, отворачивался, что-то мямлил неопределенное, звонил в чека, советовал обратиться там нам к «товарищу Гореву», ведущему наше дело, и старался успокоить, что все обойдется.

Так ни с чем я и ушел, не получив никакого нового разрешения.

Около 3 часов вечера 7 июля наш вагон был окружен. К нам вошли какие-то люди и повели нас всех в чека.

Там мы подождали с полчаса в канцелярии, затем нас попросили наверх в комнату и там нас заперли. Мы были арестованы.

С нами же была Елена Петровна.

Скоро ее увели в соседнюю комнату, а в нашу вошла группа чекистов с неизвестным мне лицом во главе, распоряжавшимся обыском. Это лицо обратило главное внимание на майора и само производило у него личный обыск, обнаружив приемы опытного сыщика. Оно само ломало воротничок майора, осматривало тщательно подошвы его сапог и т. п.

После этого я вышел в коридор, куда также вышла и Елена Петровна. По-французски она сказала мне: “Это постыдно. Меня обыскивали”. (Обыскивала ее женщина.)

Господин этот, который обыскивал майора, сказал Княгине: “Мадам, прошу вас на иностранных языках не говорить”.

Красноармейцы, к которым я обратился за вопросом, сказали мне, что человек этот Юровский, что он комиссар “дома Романова”.

В чека мы просидели до ночи на 20 июля.

В эти дни и я и Княгиня встречали несколько раз в чека Юровского.

Видели мы также Лукоянова, числившегося председателем чека, и коменданта здания Сахарова.

Кроме того, заходили к нам и еще какие-то комиссары. Я не знаю, кто они такие. Помню троих. Это были, безусловно, евреи и по наружности и по выговору. Они говорили по-английски и сами рассказывали, что они были эмигранты до революции и жили, кажется, в Америке или в Англии.

В ночь на 20 июля, приблизительно, около 3 часов, считая время так, как оно тогда исчислялось большевиками, и как его показывали тогда часы, находившиеся в американской гостинице, где помещалась чека, к Елене Петровне постучался Юровский и сказал ей, чтобы она собиралась в путь.

Собрались и мы.

На рассвете нас повели в вагон. В тот же день к нам в вагон привели графиню Анастасию Васильевну Гендрикову, Екатерину Адольфовну Шнейдер и камердинера Государыни Алексея Андреевича Волкова.

21 нас отправили в Пермь, куда мы прибыли 23 июля.

В тот же день нас поместили в пермскую губернскую тюрьму. Елена Петровна сидела в одной камере с Гендриковой и Шнейдер. С нами сидел Волков.

При нашем прибытии в пермской же тюрьме содержался жандармский полковник Знамеровский, камердинер Великого Князя Михаила Александровича Челышев и шофер Борунов.

25 августа увели из тюрьмы полковника Знамеровского.

В ночь на 4 сентября — Волкова, Гендрикову и Шнейдер.

Помню я, что в эту же ночь требовали и Челышева с Боруновым, но Челышев был болен, и начальнику тюрьмы удалось его отстоять. С ним заодно был оставлен и Борунов.

Приблизительно недели через две после этого я сам видел, что Челышева увели или, правильнее сказать, унесли на носилках, так как он был болен. Я простился с ним, и он сам не сомневался, что его вызывали на расстрел.

Как уводили Борунова, я не видел, но я положительно не сомневаюсь, что и он был уведен, ибо больше я его не видел в тюрьме.

Положение наше было трагическое. С минуты на минуту мы все ждали смерти.

Удалось нам спастись через двоюродную сестру моей жены Ольгу Иосифовну Палтову, проживавшую в Перми.

Я написал ей о нашем положении через одного из надзирателей. Она, получив мое письмо, кинулась сейчас же в Петроград к секретарю сербского посольства Анастасевичу, остававшемуся в Петрограде для охраны архива посольства. Был отправлен курьер норвежского посольства в Москву к Ленину.

Мы были зачислены за всечека и 29 октября отправлены в Москву.

Там мы сразу же попали к Петерсу. Елена Петровна была 2 ноября отправлена в заключение в Кремль и была освобождена во второй половине декабря. 13 ноября был освобожден майор Мичич с солдатами. Я был освобожден 28 февраля 1919 года.

На Ваши вопросы по делу могу рассказать следующее.

Я вижу предъявленные мне Вами фотографические карточки трех лиц (предъявлены фотографические карточки Юровского, Сахарова и Голощекина) и могу показать следующее.

Я не могу опознать Юровского на той карточке, где он изображен пьющим чай. Когда я видел его, у него совсем не было такой бороды. У него была небольшая бородка клинышком, но в то же время скорее с раздвоением ее. На другой карточке в белом фартуке он изображен в профиль, а память мне не сохранила такой его позы. На третьей же карточке, где он снят совсем без бороды, я его опознаю, несмотря на то, что я видел его с бородой, а здесь он бритый. Это несомненно он.

Сахарова и Голощекина я также опознаю.

Сахарова я видел, как я уже говорил, в Екатеринбурге в чека.

Голощекина я видел в пермской тюрьме.

Я видел его два раза. В первый раз он был в тюрьме в сопровождении каких-то других комиссаров, обходил камеры, был и в нашей. Я положительно знаю, что в это посещение решался вопрос о том, кто будет расстрелян. Голощекин был главным лицом в этой комиссии.

Во второй раз он был у нас в камере в сопровождении какого-то местного комиссара, и этот местный комиссар делал ему, Голощекину, доклад, какие арестанты и за что сидят.

Как видите, он был главным лицом.

Роль Юровского в областной чека была очевидна. Он был один из главных там.

Совершенно в тени держался Лукоянов.

Роль Белобородова вы сами можете оценить по характеру тех фактов, которые привел я. Его распоряжение было нуль. Его третировала чека и военные комиссары. Он дает распоряжения. Их отбирают и с ними не считаются. Он разрешает ехать Княгине в Алапаевск. Ее тащат в чека.

Помню я утро 17 июля, когда мы сидели в областной чека. Я прекрасно помню, мы тогда проснулись очень рано утром от шума. Выйдя в коридор, я видел много чекистов, откуда-то возвратившихся. Они был все вооружены более чем обычно, были как-то утомлены или, я даже сказал бы, подавлены чем-то.

Елена Петровна рассказывала мне про Царскую Семью в этот период моего общения с ней следующее.

Будучи в Екатеринбурге до отъезда в Алапаевск, она пыталась навестить Государя и заходила в дом Ипатьева. Ее не пустили к Царской Семье. Это было 20 апреля, когда в доме Ипатьева были Их Величества и Великая Княжна Мария Николаевна. Коменданту она называлась своим именем.

Никаких сведений ей, конечно, сообщено не было.

Считаю должным также отметить, что сербский посланник Сполайкович присылал в это время в Екатеринбург сербского майора Максимовича, который должен был передать Государю 25 000 рублей. Он не был пропущен к Государю.

Будучи в Екатеринбурге в июне месяце, Елена Петровна виделась с доктором Деревенко. Он бывал в доме Ипатьева и говорил ей, что Царской Семье жилось плохо. Был тяжел режим. Наследник болел. Когда Деревенко навещал его, там был какой-то фельдшер, которого приглашали большевики, чтобы Деревенко был не один. Кто был этот фельдшер, я не знаю.

19 июля через одно лицо мы осведомились, что Августейшие Особы были увезены из Алапаевска. Мы тогда приняли это за чистую монету. Елена Петровна была уверена в спасении Князя Иоанна Константиновича. Мы так думали, что их спасли монархисты из Сибири.

Когда мы узнали про увоз Августейших Особ в Алапаевск, Елена Петровна зашла к Лукоянову, чтобы проситься в Алапаевск: она хотела проверить алапаевскую версию. Лукоянов сказал ей, что туда ехать нельзя: “Алапаевск ненадежен”. Мы еще более укрепились тогда в нашей вере, что Августейших Особ в Алапаевске спасли.

Я хорошо помню, Волков говорил мне, рассказывая про тобольскую жизнь, что Царской Семье были присланы две суммы денег кем-то, которые обе и прошли через его руки. Он называл их: 25 000 и 10 000 рублей.

Не указывая источника своей осведомительности, Елена Петровна говорила мне, что Государь смотрел на отъезд из Тобольска как на отъезд в Москву. Государь был уверен, что Ему хотели предложить снова власть.

Я думаю, что ей об этом говорил Деревенко.

В пермской тюрьме я беседовал про судьбу Великого Князя Михаила Александровича с Знамеровским и Челышевым. Я совершенно не могу Вам сказать, что именно каждый в отдельности рассказывал из них.

Сущность рассказа сводилась к тому, что Михаила Александровича увезли несколько человек.

Знамеровский смотрел на его увоз как на спасение. Ничем он не мотивировал такого своего взгляда. В то же время я категорически и совершенно точно удостоверяю факт, что Знамеровский сам абсолютно не был осведомлен о существовании какой бы то ни было организации, которая бы хотела спасти Великого Князя; не участвовал в ней и совсем не знал о существовании такой организации. Он думал, что кто-то увез Михаила Александровича для спасения. Ни на чем фактическом эта вера его основана не была. Я должен Вам сказать следующее по этому поводу.

Я был уверен в спасении Августейших Особ в Алапаевске. Моя вера была основана на том, что нас-то именно в том и обвиняли, что мы прибыли с целью спасения Их и участвовали в заговоре, благодаря которому Они спаслись.

Я так и смотрел на дело Михаила Александровича. Сквозь эту призму я рассматривал то, что говорилось мне Знамеровским и Челышевым.

Значительно позднее, когда убедился я в убийстве в Алапаевске, когда понял, как они лгали, предъявляя нам обвинения, я понял, что, конечно, убит и Михаил Александрович.

Когда мы сидели в пермской тюрьме, к Елене Петровне явился однажды какой-то местный чекист и спросил ее, знала ли она в лицо членов Царской Семьи и может ли опознать Великих Княжен, если ей покажут одну из них. Елена Петровна, конечно, ответила утвердительно. Этот чекист сказал ей, что поймана одна девушка, обвиняющаяся в воровстве, выдающая себя за дочь Государя Великую Княжну Анастасию Николаевну. В тот день, как говорил чекист, она была избита сильно красноармейцами и предъявлена быть не могла. Позднее ее привели в тюрьму и посадили в одну камеру с Еленой Петровной. Обман был очевиден и, поэтому, никакого разговора о том, почему она себя называла Великой Княжной, не было. Это была уличная девушка, профессиональная воровка, побывавшая везде в России; была она и в Японии. Она учила Елену Петровну петь тюремные песни и говорила, что ее паспорт весь испещрен тюремными отметками. Когда Елена Петровна сказала ей, чтобы она вернулась к честной жизни, эта воровка и указала ей на свой паспорт: кто же возьмет с таким паспортом.

Я могу еще сказать следующее про Юровского.

Он, как я говорил, обнаружил приемы опытного чекиста. Но при всем этом он был весьма учтив, корректен, выдержан и, так сказать, старался быть галантным.

При встречах с Еленой Петровной он был весьма учтив, галантно снимал шляпу, приветствовал Елену Петровну при встречах и жался всегда к стенке, стараясь дать ей дорогу.

Так он себя держал с ней не на глазах других. При других же он старался сделать вид, что не замечает ее.

Был он учтив и со мной и обнаружил знание им польского языка, пытаясь говорить со мной по-польски; (я выдавал себя за серба). Должен сознаться, что я получил от него хорошее впечатление и даже думал, что это, по крайней мере, не большевик. Должен сознаться, что я даже думал, что не ему ли мы были обязаны тем, что нас не расстреляли в Екатеринбурге, и однажды приветливо пожал ему руку, считая его, так сказать, человеком, более порядочным, чем другие в чека.

Сахаров — это был мальчишка-хулиган. Он заходил к нам часто в номер и хвастался своими новыми костюмами и каждый раз новыми перчатками. Совсем был пустой мальчишка.

Как только Княгиня Елена Петровна узнала, что князь Иоанн Константинович переведен на тюремный режим, она сейчас же решила вернуться к мужу. Дети были у бабушки, как я говорил. Настойчиво желая вернуться к мужу, она тогда же выдала Белобородову расписку следующего содержания: «Я, гражданка Королевства Сербского Елена Петровна, по мужу Романова, желая разделить тюремный режим мужа, добровольно возвращаюсь в Алапаевск, где обязуюсь переносить тот же режим, принимая на себя все расходы по моему содержанию. Я обязуюсь не обращаться к защите иностранных посольств, а если таковые сделают шаги в мою пользу, я отказываюсь воспользоваться результатами этих шагов. Елена Петровна Романова Королевна Сербская».

Мы вместе с Еленой Петровной были у Петерса.

На вопрос Княгини, почему нас не отпускают, Петерс ответил: «Потому, что один ваш (сербский) батальон находится на Мурмане с союзниками». Когда Княгиня сказала, что Сербия не станет воевать с Россией, Петерс ответил: «Да, это мы понимаем, что Сербия не нападет на Россию, но она все же и не оставляет наших бывших союзников».

Показание мое, составленное в трех экземплярах и во всех мне прочтенное, записано с моих слов правильно.

Я даю показание, имея у себя под руками мои записки.

Прошу внести следующие дополнения.

Я опознаю Юровского на одной из карточек. Только у него тогда были более коротко острижены волосы.

Я именовал себя в Екатеринбурге и в Перми секретарем сербского посольства, имея у себя соответствующий паспорт.

Посылка майора Максимовича имела место ранее прибытия в Екатеринбург Елены Петровны 20 апреля. Это было в апреле — начале мая.

Секретарь Ее Королевского Высочества Княгини Елены Петровны

С. Смирнов

Судебный следователь Н. Соколов

О реабилитации членов царской семьи Романовых< Предыдущая		Следующая >Ссылка Романовых в Вятку

< Предыдущая		Следующая >